— Никакие мы не соседи. — Коротышка помахал дубинкой перед маминым лицом. — Сама посуди, будь мы из Гаотяня, стали бы грабить вашу похоронную лавку. Хватило бы ума что получше ограбить. Да только гаотяньцы все нормальные магазины уже обчистили, а домой с пустыми руками возвращаться не хочется, вот мы и заглянули в вашу лавку.

Он будто оправдывался. Будто оправдывался, но говорил так громко и резко, что даже бумажные цветы на полу дрожали. Тут с лестницы послышались шаги. Знакомый звук. С таким звуком мои палочки бьются о край чашки. Я крутнул головой, чтобы посмотреть, кто там идет такими шагами, и увидел, как со второго этажа спускаются два толстяка. Один взвалил на спину узел, другой тащил в руке здоровенный мешок. Они спускались вниз, натягивая на лица шапки. Качая головами в ответ на выжидающие взгляды верзилы и коротышки.

Сокрушенно качая головами.

И тогда высокий сокрушенно сомкнул пальцы у меня на шее и рванул к себе.

— Няньнянь, вовремя ты пришел. Расскажи, где вы деньги прячете. У смерти нынче горячая пора, в городе и деревнях окрестных столько людей померло, сколько пшеницы созрело. И лавка ваша должна ломиться от денег, как амбары ломятся от зерна. Но мы все комнаты обшарили, нашли только пару сотен, покойников дурачьте своей парой сотен, только нас вы нипочем не одурачите.

Сказав так, он повернул меня крутом. Поставил лицом к отцу. А спиной прижал к своему животу и ногам. И сдавил локтем мою шею, словно хочет меня задушить. Словно хочет выдавить деньги из моего горла. Я понял, что сейчас его локоть меня прикончит. Скорее всего, лицо у меня сделалось белым или восковым. Пот повис на лбу, будто капли на зеркале, которое только что вынули из воды. И звонко закапал со лба, будто дождь со стрехи. Казалось, я висел на его локте, болтая ногами в воздухе. Казалось, в горло упала пуговица с его рукава. Хотелось откашляться. Но пуговица застряла в горле, так что я ни откашляться не мог, ни заговорить, ни вдохнуть.

— Задушишь его сейчас, что он скажет. Задушишь его, что он скажет. — Так кричал мой отец, пытаясь вырваться из веревок, но коротышка легонько пихнул его назад, и отец снова сел как сидел. Сел как сидел, но голос его разрывал комнату: — Дай ему сказать. Дай сказать. Пусть скажет, где мы деньги прячем, там и будете искать.

— Или пусть сам все принесет. Но задушишь его — ничего он больше не скажет. Задушишь его — ничего он больше не скажет. — Мама кричала, суча ногами по полу. Пытаясь подняться. Билась изо всех сил, но так и не смогла оторваться от старого и ветхого стула.

Высокий выпустил мою умирающую шею. Bos-дух хлынул в горло, как ветер в распахнувшуюся дверь. Я закашлялся. Горячий пот на лбу и щеках мигом остыл. Я понял, что больше никогда не засну Никогда не засноброжу. Голова сделалась чистой и ясной, будто сосулька. Будто ледник.

— Вам ведь деньги нужны. — Я обернулся и по смотрел на верзилу, который меня душил. На носу его шапка натягивалась. И там вязка была редкой, словно рыбацкая сеть. А вокруг рта надышался мокрый черный кружок.

Если вам деньги нужны, не надо меня душить. Задушите — как я тогда помогу вам деньгами разжиться.

Я знаю, где деньги.

Слушайте меня, не прогадаете, я помогу вам большими деньгами разжиться.

Чем грабить ритуальный магазин, пошли бы и ограбили крематорий. За один венок только пару монет и выручишь, а нам еще есть надо, одеваться, аренду платить. Вот крематорий другое дело, человека сжечь ничего не стоит, только за керосин платишь да за электричество. Пока человек живой, он в больнице будет с врачом торговаться, о цене договариваться. А как помер, с крематорием уже не поторгуешься. Сколько сказано, столько и плати. Чем наш ритуальный магазин грабить, лучше пошли бы и крематорий ограбили.

Никто больше ничего не говорил и даже не шевелился. Все сделались будто пластмассовыми или замороженными. В магазине было жарко, не продохнуть. Душно, не продохнуть. Низенький толстячок хотел ненадолго снять шапку. Но рослый толстяк стрельнул в него глазами, и толстячок мигом натянул шапку до самого подбородка. Какой-то человек шагал мимо по улице. Заглянул к нам. Подкинул мешок на спине, присвистнул — и лавкой похоронной не побрезговали. Рассмеялся и пошагал дальше. Глаза отца застыли на моем лице. Глаза матери застыли на моем лице. Глаза грабителей сначала застыли на моем лице, а после забегали по лицам подельников, укрытым вязаными шапками. В глазах появился яркий и радостный свет, словно я наконец помог им что-то вспомнить. Вспомнить, где стоит банк и где спрятаны ключи от банка. Где спрятаны ключи от сейфа. Рослый толстяк вдруг бросил свой узел на пол. Хохотнул.

— Етить, и как мы сами не догадались.

Верзила смерил взглядом узел толстяка, и сомнение клубилось в его глазах, словно туман над озером.

— Там одни одеяла. Ни гроша не стоят. — С этими словами толстяк снова вскинул глаза на глаза высокого. И в считаные секунды их глаза успели много всего друг другу сказать. Много всего переговорить. Пока они говорили, низенький толстячок опустил свой мешок на ступени. А после верзила перевел взгляд на коротышку с дубинкой. И коротышка бросил дубинку на пол. И все четверо одновременно стянули шапки. Вытерли шапками пот со лбов. И мы с родителями увидели, что верзила впрямь оказался Сунь Дамином с Третьей улицы. Не знаю, как звали толстяка, но он жил в соседней деревне и доводился племянником Даминовой матери. Двое остальных тоже были из соседней деревни и выглядели знакомо. Были сыновьями Дами-нова дядьки. Все они приходились друг другу роднен и вместе вышли на промысел. Не спали, не снобродили и вышли пограбить, пока снобродная ночь не кончилась. Теперь Дамин снял шапку и велел толстячку отвязать маму. Коротышке — отвя зать отца. А сам подошел и встал перед отцовым стулом.

— Ли Тяньбао, скажи правду, это ты в крематорий донес, когда моего отца хоронили.

Отец покачал головой. Потер следы от веревки на запястьях.

— Заснобродить мне нынче и помереть впросонках, если я. — Потом оглядел комнату, оглядел мать. — На кухне осталась заварка, выпейте все понемногу, заварка и сон прогонит, и дурь из головы выбьет.

Рослый толстяк рассмеялся и шагнул к моему отцу:

— Надо было нам сразу выпить твоей заварки и пойти грабить, когда народ только заснобродил. А мы дождались, пока из остальных магазинов всё вынесут дочиста. — Потом глянул на своего двоюродного брата Сунь Дамина, перевел глаза на отца с матерью и проговорил яснее ясного: — Добро мы вам возвращаем. Ты в крематорий недоносил, брат мой тоже ничего вам больше не должен. Надо только, чтобы Няньнянь проводил нас кое-куда.

Отец вскочил со стула, словно хотел вырвать меня из рук Дамина. Но Сунь Дамин снова сгреб меня в охапку. Посмотрел на отца и криво усмехнулся.

— Ты и сам его дядюшку на дух не переносишь. Весь Гаотянь знает, что Шао Дачэн тебе как кость в горле, но ты на его сестре женат, ничего поделать не можешь. А мы с братишками нынче его навестим и за тебя поквитаемся. — Он перевел взгляд на маму. Увидел бледность и страх в ее лице, заговорил мягче, ласковей, певучей: — Не бойся, сестрица. Ничего мы твоему брату не сделаем. Братец твой полтора десятка лет на покойниках наживается. Неправедные деньги гребет. Это ты и без нас знаешь. И сама говоришь, он мой брат родной, что я могу сделать, что я могу сделать. А тебе и не надо ничего делать, мы сами все устроим. Пока Гаотянь снобродит, навестим твоего братца, пусть поделится неправедными богатствами. Если повезет хорошо разжиться, построим в Гаотяне общий мост через реку. А нет — так хотя бы вернем деньги, которые крематорий все эти годы тряс с семейства Сунь за наших покойников.

И они вывели меня за дверь.

А отец с матерью растерянно стояли на месте и смотрели нам вслед.

И я послушно пошел за ними.

Улица по-прежнему была затянута дымкой и серой чернотой. Как будто ночь остановилась и время не текло дальше. Воздух снаружи был гораздо чище и прохладнее магазинного, выйдя на улицу, грабители вдохнули его полной грудью и с наслаждением выдохнули. Не знаю, который шел час. Не знаю, который шел час снобродной ночи. Они постояли немного у дверей нашего магазина. Посмотрели по сторонам. Но тут мои родители опомнились и выскочили наружу.

— Дамин, Няньнянь еще ребенок, пусть я много зла в жизни натворил, но семью Сунь никогда ничем не обидел, об одном прошу, не доведи Няньняня до беды. Верни его скорее домой, у меня он единственный ребенок.

Дамин оглянулся на магазин, оглянулся на мать с отцом:

— Вы лучше венки свои приберите. Покуда мы не снобродим, никто пальцем твоего Няньняня не тронет.

И они дружно пошагали дальше. И голоса их неслись, утекали по улице, словно быстрая вода по речному руслу.

2. (04:30–04:50)

2. (04:30–04:50)

Оказалось, они приехали на трехколесном мопеде.

Оказалось, свой трехколесный мопед они спрятали в тени за углом.

Оказалось, в пустом кузове их мопеда дожидались своего часа холщовые мешки, ломы и тесаки.

Оказалось, они вовсе не собирались грабить крематорий. Зато собирались ограбить директора крематория, моего дядю. Усадили меня в кузов. Велели подвинуться к переднему борту и держаться за поручень. Сказали, ты, главное, не свались. Заботились обо мне, как родные братья, и на сердце у меня будто развели огонь холодной зимой. Будто подул ветерок летней ночью. Мопед вырулил на улицу. Затарахтел и покатил к выезду из Гаотяня. Навстречу нам ехал такой же трехколесный мопед. Люди оттуда крикнули: