Наконец я добрался до дядиного дома.

Я остановился перед крыльцом шестого дома на Третьей улице, утер пот с лица. Перепрыгивая через ступеньки, взбежал на крыльцо, перемахнул через металлическое ограждение. Встал у дядиной двери, позвал хозяев, толкнул дверь, зашел внутрь и словно одним махом перешагнул из яви в сон. Дядя не спал. Дядя не спал в своей комнате на втором этаже, которая называлась спальней. И тетя не спала в комнате на втором этаже, которая называлась спальней. Только их ребенок спал в комнате на втором этаже, которая называлась спальней. Комната на первом этаже, которая называлась гостиной, величиной была с три обычные комнаты. Лампы горели до того ярко, что муравей на полу казался никаким не муравьем, а целым грузовиком на трассе. Телевизор работал. Стены белели. Диван стоял без дела. Звуки телевизора приплясывали, скакали по полу и стенам. На чайном столике царила толчея, будто на овощном рынке. Бамбук и цветы в горшках по углам гостиной наблюдали за мужчиной и женщиной, которые присели на корточки и колдовали над чайным столиком. Наблюдали за моими дядей и тетей. Они были в одном белье и шлепанцах. И совсем не походили на богатых, а походили на гаотяньских бедняков, которые все свои дни проводят в хлопотах и заботах. Тетя приготовила шесть тарелок с закусками. Сварила два супа. Один суп с яйцом и морепродуктами. Другой с креветками, свининой и сычуаньской горчицей. Супы и закуски теснились, толпились, толкались на чайном столике, точно на рыночном пятачке. Могучий дядя, усевшись на корточки, напоминал рухнувшую рыночную стену. А щуплая тетя походила на травинку или цветок, что проклюнулся из земли под рухнувшей стеной. Когда я вошел, они посыпали тарелки белым порошком из склянки. Так добавляют в блюда глутамат. Или досаливают, если получилось пресно. Дядя держал склянку. А тетя помешивала в тарелках палочками, чтобы порошок растворился. Услышав, как хлопнула дверь, они испуганно замерли и уставили на меня пожелтевшие, побелевшие лица. Но белая желтизна почти сразу поблекла, отступила. И лица снова подернулись сонной дымкой. Стали блестящими и глухими, как тротуарная плитка под фонарем.

— Ты дверь не заперла.

Дядин голос звучал укоризненно и сердито. Но рука со склянкой по-прежнему раскачивалась над столиком. И крупинки падали в тарелки, точно семена кунжута на вспаханную борозду.

— Я запирала, но ветер подул, она и открылась, — сказала тетя, не переставая помешивать палочками. Только и видела что тарелки да палочки, меня даже не заметила. Словно я сквозняк. Словно я дерево. Словно я картина, мелькнувшая во сне.

— Дядюшка. Тетушка. Вы что делаете, в поселок беда идет, ясно вам или нет. Такая беда, что никому не поздоровится, ясно вам или нет.

В гостиной висела тишина, словно там и не было никого. Словно я туда и не заходил вовсе. Дядя осторожно сыпал по тарелкам порошок из склянки. Тетя осторожно помешивала в тарелках палочками. Белые крупицы вроде сахарного песка падали в тарелку с жареными яйцами и быстро растворялись, а желтые яйца бледнели и серели, будто немного перестояли на огне.

— Много не сыпь, вкус будет не тот.

— Ничего, надо побольше сыпать, тогда они даже распробовать ничего не успеют, сразу на тот свет отправятся, нынешняя ночь никого не пощадит.

И дядя подвинул к себе супницу. И взял новую склянку. Теперь в супницу потекла мутная жижа, похожая на грязную желтую воду. Жижа текла и текла. Текла и текла.

— Хватит, куда столько, вкус будет не тот.

— Надо лить как следует, тогда эти сукины дети у меня после первой ложки на землю повалятся.

Он плеснул в супницу еще немного жижи, поднял склянку и посмотрел на свет. Полная склянка опустела наполовину. В свете лампы склянка была темно-желтой. А внизу темно-коричневой. Склянку опоясывала бумажная этикетка. Посередине этикетки чернел большой череп, похожий на ноготь с кровоподтеком. Сначала я разглядел череп на этикетке. А потом с размаху увидел иероглифы ДИ-ХЛОФОС под черепом. И понял, что самый страшный страх творится не на площади с фонтаном, а дома у моего дяди.

— Дядюшка, тетушка, вы чего делаете, ночь давно, вы почему не спите.

От столика и от дяди с тетей на меня повеяло холодом. Сначала едва заметно, а потом пробрало настоящим сквозняком. Так пробрало, что я даже задрожал. Задрожал, и пот выступил. И майка снова прилипла к спине. Лоб и глаза едко пахли соленым потом. А по комнате плыл сладковатый запах, как у воды с сахарином. Я знал, что дихлофос пахнет сладким, и чем слаще запах, тем сильнее отрава. Что ядовитый порошок в тарелках пахнет сладким, и чем слаще запах, тем сильнее отрава.

— Дядюшка, тетушка, ночь давно, вы почему не спите, вы чего тут делаете.

— Помолчи. Пришел — так сиди смирно.

— К вам в поселок, к вам домой с минуты на минуту воры с грабителями нагрянут.

— Ха. — Дядя наконец обернулся и посмотрел на меня. — Придут воры, угощу их жареными яйцами и супом с морепродуктами. — Он хохотнул и стал сосредоточенно лить дихлофос в другую супницу, сыпать яд в другую тарелку. — Большое снобродство, какого тысячу лет не бывало, даровано мне самими небесами. Кто ни во что меня не ставил, отправится нынче на тот свет.

Я увидел, что тетины палочки на концах почернели от яда. Увидел, что улыбка блуждает по дядиному лицу, точно желтое облако. Он водил рукой над тарелками, словно сеятель, что бросает в землю семена.

— Няньнянь, вовремя ты пришел. Очень даже вовремя. Поможешь дяде. Нужно будет эти тарелки отнести на площадь. И поставить, куда я скажу. И супы тоже отнести и поставить, куда я скажу Начальник Мао, глава уездной управы, сколько живет в поселке, наше семейство ни одним словом не удостоил. А глава управления гражданской администрации ни разу к нам не заглянул, хотя ко всем соседям в гости заходит. Брезгуют, что дядя твой в крематории работает, боятся мертвечиной от меня заразиться, несчастья боятся. И угольный воротила туда же, сам весь грязный как чушка, а только меня увидит, на другую сторону переходит. Всем крематорий не угодил. Твою налево, если вам крематорий так не угодил, пусть у вас дома вовсе никто не помирает, тогда и в крематорий ездить не придется. Возьми хоть наших соседей, один свои деньги за карточным столом в уездном центре выиграл. Другой разбогател на кражах в Лояне. Один шулер, второй ворюга, но я ими никогда не брезговал, а они решили, что такое соседство к несчастью, продали дома и на другую улицу перебрались. Ну и хорошо, вы мной побрезговали, а я вас нынче супчиком и закусками накормлю.

Отправлю вас на тот свет.

Вы у меня нынче за все заплатите, а после ваши родственнички приползут в крематорий, попросят вас кремировать, дотла сжечь.

Я и сожгу, а родственнички ваши явятся ко мне на поклон с подарками, затянут песню, мы же соседи, все в одном поселке живем, помер человек, надо сжечь его как полагается, ни нога чтоб в печи не осталась, ни рука.

Пришло время, теперь Шао Дачэн всем отомстит, вот увидите.

Иди сюда, Няньнянь. Бабе такое дело доверить нельзя. Суп с морепродуктами отнесешь к фонтану, поставишь на стол, за которым сидит начальник Мао. Начальника Мао ты видел, худой такой, с лысиной. Ничего не говори, молча поставь супницу на стол. И разлей суп по чашкам. Если спросят, скажи, что ты из второго дома на Первой улице. Или другой дом назови, какой тебе больше нравится. Все равно им конец. Они и подумать ничего не успеют, одним махом на тот свет отправятся. Потом сходишь к столу с мацзяном. Не знаю, что за делишки обстряпывают наши мацзянщики, да только все они богаче твоего дяди. Богаче, вот и приходится перед ними лебезить. Как вернешься от начальника Мао, отнеси им тарелки с закусками. Они устанут в мацзян играть, а тут и закуски подоспели, молча поставишь тарелки на стол, они начнут пить и закусывать. Выпьют, закусят, и никакие деньги им не помогут.

И вот еще тарелка с жареными овощами. Школьный директор мяса не ест, ему овощи отнесешь.

А эту тарелку. Няньнянь. Няньнянь.

Няньнянь. Няньнянь.

И ночь опустилась еще глубже. Дядин голос вместе с черной ночной глубиной рвался из дверей коттеджа. Стекал по ступеням, словно вода. И гнался следом, хотел меня утопить.

4. (05:10–05:15)

4. (05:10–05:15)

Под дядино бормотание я испуганно выпятился из коттеджа. Выпятился и побежал к главным воротам. Я бежал, и звук моих шагов гремел за спиной, словно дробь боевого барабана. Всю дорогу я бежал. Ни о чем не думал. В голове маячила только одна мысль, словно мертвое дерево посреди дороги. Дамин с братьями скоро приедет. Дамин, при езжай скорее, приводи братьев грабить моего дядю. Забирайте его деньги, забирайте вещи, берите что хотите. Тетины украшения лежат в тумбочке у кровати. Дядин сейф стоит за перегородкой в спальне. Дамин, приезжай скорее, приезжай скорее грабить моего дядю. Так я кричал про себя, и голос метался у меня в гортани и рвался наружу, будто змея, что рвется прочь из норы. Небо было серым и синим. Земля серой и мглистой. Мир бродил во сне, и сны его будто пропитались ядом. Сосны вдоль дороги валились мне за спину, словно я распинывал их ногами. А фонари у главных ворот светили так ярко, что казалось, будто над воротами висит солнце. Серая кирпичная стена высотой была метра три. Наверху блестело битое стекло, а над стеклом тянулась колючая проволока. Железные ворота на мраморных столбах оказались заперты. И калитка на железных воротах оказалась заперта. Один из охранников, что дежурили ночью у ворот, спал. Другой ушел неизвестно куда. Прибежав к воротам, я увидел, что с той стороны уже стоят Дамин с братьями. Мопеда было не видно. Они вчетвером топтались у ворот с мешками, дубинками и железными ломами, раздумывая, как попасть внутрь. А увидев меня за воротами, словно увидели обезьянку, сбежавшую из клетки, недоверчивые глаза страшной силой пригвоздили меня к земле.