– Привет. Я Робин.

Она думала о нем все эти дни. Эти оливкового цвета глаза, эта забота, с которой он накрыл ее полотенцем, и… его имя.

«Робин и Габриэль».

Все это вертелось в голове, трансформировалось, меняло форму – совсем как вода в бассейне. Податливо, но с усилием. Она не хотела любить его, но каждый день, каждая встреча до этого момента решили все за нее.

Они встречались только на тренировках, а потом шли куда-нибудь. В лес, в кафе, в кино. Им было хорошо вдвоем и всегда было о чем поговорить, поспорить, помолчать.

– Я уеду на лето, – сказал Габриэль, когда они сидели в парке прямо на зеленом газоне и кормили толпящихся вокруг голубей. – Мне нужно увидеть маму.

– Понятно. – Робин улыбнулась и кинула целую пригоршню хлебных крошек. – Я буду скучать.

Это был их первых поцелуй. Робкий и нежный, а потом грубый и страстный. Габриэль давно хотел ее поцеловать, но боялся отпугнуть. Но одна мысль о том, чтобы расстаться на целое лето, придавала ему решимости.

Он просил не провожать его, но в тот последний перед отъездом вечер они встретились и впервые любили друг друга у него на мансардном этаже, на старом продавленном матрасе. После этого он задремал, а Робин долго сидела и смотрела, как шевелятся длинные черные ресницы, как чуть подергиваются губы, как от каждого движения его длинные волосы рисуют узоры на шее. Она взяла ручку и нарисовала символ бесконечности почти у самого уха. Он открыл глаза – темно-зеленые в этом полумраке – и улыбнулся.

– Что ты там нарисовала? – сонным голосом спросил Габриэль.

– То, как сильно я люблю тебя, Габби, – прошептала Робин и покраснела. Они не говорили о любви. Но разве было другое более подходящее для этого время?

– Бесконечно, – еще шире улыбнулся парень. – Я прав?

Она засмущалась еще больше, кивнула и легла рядом, положив голову ему на грудь.

Он не сказал ей тогда, что любит. Но ей этого было и не нужно. Она ждала все лето, вспоминая тот день как самый счастливый в жизни.

А после его возвращения все изменилось.

– Габби. – Робин встречала его на автобусной станции – узнала от отца, когда он приезжает. Габриэль лишь мельком посмотрел на нее и прошел мимо, чувствуя себя последней сволочью.

Она не пошла за ним и больше не подходила первая. Как будто сбылся самый страшный кошмар – она всегда боялась быть отвергнутой, и теперь это случилось снова. Он, кому она доверилась, бросил ее, как и отец. Как мать, пытаясь покончить жизнь самоубийством.

***

– Робин?

Сердце бешено заколотилось. Девушка закрыла глаза, рука опустилась, фотография выпала из ослабших пальцев и упала на холодный песок.

– Габриэль.

Она не сказала – она выдохнула его имя. И с ним выдохнула последний воздух, который еще держался в мертвом теле, почувствовав, что выдохнула последние силы, питающие ее и наполняющие живительной силой, приведшей на этот пляж, к этому человеку.

Робин кожей чувствовала его присутствие, но боялась обернуться. Столько всего было пройдено, такой длинный путь…

Она доверилась чувствам и ударила ножом человека, напомнившего ей отца коротким окликом «Бобби». Ударила потому, что ненавидела и любила за то, что его постоянно не было рядом. Как никогда не было рядом Габриэля Хартмана…

Она топила в море женщину, лишь мимолетно похожую на противную старуху – ее бабушку, нещадно утащившую внучку из сказки. «Робин и Габриэль». Начало ее любви, положенное на берегу моря под развевающиеся путы плетеных ловцов снов.

Она пила лимонад из рук пятилетней девочки, в которую превратилась здесь ее мать, а потом сбросила ее с обрыва. Мать, чьими глазами всегда смотрела на отца, на мужчин… И чью преданность и верность пронесла через всю свою жизнь, беззаветно отдав себя одному человеку, пусть и никогда не была с ним по-настоящему.

Она вновь пережила ужас того самого дня в лесу, после которого любое мужское внимание – пусть даже внимание Габриэля Хартмана – стало для нее вечным напоминанием о том, что тогда чуть не случилось. И нельзя было простить это «чуть». Зато можно было сказать о том, что чувствуешь. И слов теперь всегда будет достаточно.

Она спустилась в самый ад и заживо сгорела в церкви, в которую приходила раз за разом, раздираемая чувством вины за свои греховные мысли, и ненавидела себя за них, и ненавидела того, чьи заповеди боялась нарушить.

Она отдалась мужчине под аккомпанемент колес, пытаясь впервые выразить свою любовь к человеку, чью фамилию всегда носила. И кого постоянно искала в других, а нашла в Габриэле Хартмане, но также бежала от своих чувств, борясь со страхом быть снова отверженной.

Она позволила молодой невинной девушке рвать себя на клочки, как ее саму рвала на клочки ревность и зависть, когда она видела того, кого любила, с другими. Со своей сестрой.

Она сделала так много в этой загробной жизни, но еще больше она сделала до того. Когда решила умереть за любовь.

***

Молчание затянулось. Свет, до этого яркий и насыщенный, вдруг померк. Робин ждала, что он подойдет, обнимет ее и скажет что-то очень важное, но Габриэль Хартман не двигался с места.

Она обернулась и только потом решилась открыть глаза, давая себе еще немного времени пожить с надеждой, что препятствия, обнажившие ее душу и снявшие шелуху прожитой жизни, не оголят ее любовь к нему настолько, что он ей покажется незнакомцем.

Но он был так же красив, и все так же от его оливкового цвета глаз – как у нее самой – трепетало сердце. Но все же что-то изменилось.

Габриэль стоял, положив руки в карманы, и смотрел на девушку в белом полупрозрачном платье. Его взгляд скользил по телу, ласкал изгибы, пробирался сквозь тонкую ткань и касался кожи. Она надеялась, что, оставшись здесь, в доме с мансардным этажом, он помнит ее. Помнит то, что между ними было… Но почему же не делает шаг навстречу?

И она сама не двигалась. Потому что не простила?..

– Ты изменилась, – наконец, сказал он и улыбнулся.

– А ты совсем нет, – ответила Робин.

Хлынул ливень. Грозовые тучи, копившие в себе океаны чувств, разверзлись целым потоком, способным смыть с лица земли все вокруг. Не сговариваясь, Габриэль и Робин опустились на мокрый песок друг напротив друга и посмотрели друг другу в глаза. И каждому казалось, что это его чувства сейчас бьют по лицу, капают с подбородка, насквозь пропитывают одежду.

– Я боялся, ты не захочешь со мной говорить после того, что я сделал… – начал Габриэль.

– Если бы не ты – я сама бы это сделала. – Она лукавила, и он не мог этого не знать, а потому рассмеялся. Так весело и легко, словно им опять было по пятнадцать и они опять попали под летний дождь и теперь неслись в укрытие, еле передвигая ногами в прилипшей к коже одежде, держались за руки и хохотали.

– Я слишком хорошо тебя знаю, Робин Вайсс, чтобы предположить, что ты способна на это.

– Ты бы удивился, – хмыкнула девушка, помолчала и продолжила: – Но я тоже удивилась, когда узнала о том, что это ты убил мою сестру.

– Она не оставила мне выбора, Биби…

Габриэль смотрел на Робин и пытался понять, что чувствует. Это лицо, эти глаза… Точно такие же, как глаза убийцы. Точно такие же, как и те, что смотрели на него в последний миг жизни Лианы Лэнг.

Он знал, что убьет ее, с той самой секунды, когда в баре тем самым вечером, после того как они встретились «случайно» на пляже, она призналась ему, что убила всех этих девушек. Габриэль тогда много выпил, разговорился. Речь зашла о суде, на котором его признали невиновным, а потом как-то слово за слово он сказал, что хочет пойти и сдаться. Просто потому что сам не уверен, был ли это он или кто-то другой. А жить с такой ношей больше не мог.

– Все сходится, – бормотал он. – Кто еще это мог быть? И это сердце на подушке… Это же только мое воспоминание. Хочешь сказать – случайность?

– Габби, ты слишком себя накручиваешь. – Лиана тоже много выпила, хотя не собиралась в надежде на то, что ей удастся затащить его к себе. В тот вечер вообще все шло не по плану.

– Накручиваю… Давай я буду убивать твоих мужиков и складывать тебе на постель их… члены. Что ты скажешь на это?

– Почему члены? – нахмурилась девушка.

– А какая разница? Сердце, почки, печень… Хочешь, буду класть желудок?

– Что ты несешь, Габби, как это то же самое? Ты что, не понимаешь, почему сердце?

Она не могла поверить. Она принесла этому придурку шесть жертв. Во имя любви. Оставила вполне ясное послание – сердце на подушке. Как можно быть таким тугодумом, чтобы не понять?! Ради чего тогда все это было?

– Ты просто осел, Габриэль Хартман. И придурок. Поверить не могу, что ради тебя я… – Злоба клокотала внутри, словно кипящая лава вулкана, и грозила вырваться наружу.

– Ради меня ты что? – нахмурился он.

– Ради тебя я убила их всех, – прошипела ему на ухо Лиана, швырнула свой стакан с недопитым виски за стойку и ушла.

Габриэлю показалось, что он ослышался или просто неправильно ее понял. Но чем дольше он думал об этом, тем больше прояснились мысли. Все сошлось. И ее одержимость, которую нельзя было не заметить и из-за которой они и расстались. Ее способности влезать к людям в душу и в доверие… Она ничего не знала про те его воспоминания, в которых он видел искусственное пластмассовое сердце на подушке отца. Но сейчас он и сам не был уверен, что видел это. Память, проклятая лживая память могла дурить его тогда, собирая отдельные образы в логичную картинку, чтобы он поверил, что это он убийца.