– Кажется, я заблудился, – сказал незнакомец. – Как называется это место?

Его немецкий был с едва заметным акцентом. Вильгельмина наклонилась ближе к оконной решетке, еще немного подняла фонарь. Дождь, кажется, начал утихать.

– Монастырь Святого Мартина и школа для девочек от Евангелической церкви швейцарского кантона Цуг, – ответила она, всматриваясь в тени под полями шляпы незнакомца, с которой капала вода.

Тот, словно отвечая на ее желание рассмотреть его получше, подошел ближе к воротам, его глаза сверкнули в мерцающем свете фонаря.

– Ах.

На лице мужчины Вильгельмина увидела налитые кровью глаза и огромные черные зрачки, столь же глубокие, как колодцы, в которые язычники из этих мест бросали молодых девственниц в жертву злым богам.

– Значит, я все же не заблудился.

По взору этих глаз, которые ни разу не моргнули, сестра Вильгельмина поняла, что этот поздний, незваный гость пришел к воротам монастыря с темным, бесчестным и страшным делом. Она хотела перекреститься свободной рукой, но, к своему ужасу, увидела, что вместо этого рука, будто внезапно одаренная собственной волей, потянулась к щеколде, открывавшей дверь в массивных воротах. Вильгельмина закричала, но ни малейший звук не вырвался из ее горла. Она попыталась ударить рукой с фонарем свою «ожившую» руку, но и та ее больше не слушалась. Онемевшими пальцами Вильгельмина почувствовала холодный и влажный металл защелки, крепко схватила ее и резким движением отдернула в сторону. Рука беспомощно опустилась, дверь скрипнула и качнулась внутрь, открываясь перед незнакомцем.

Глаза Вильгельмины расширились, когда мужчина ступил на плиты двора. Высокий, как гора, черный, как смерть, он склонился над побледневшей Вильгельминой.

– Теперь ты покажешь мне, где находится та, кого я ищу. А потом… потом мы немного повеселимся, все вместе: настоятельницы Святого Мартина, послушницы и моя малышка.

Вильгельмина неистово молилась Деве Марии, думая, что для нее и сестер наступил день Страшного суда, пока ноги против воли несли ее по камням, скользкой траве и жидкой грязи двора к входу в безмолвное строение, где жили послушницы монастыря. Далекие вершины Альп, покрытые ледниками, равнодушно наблюдали, как она и ее молчаливый черный спутник приближались к длинному каменному двухэтажному дому, а раскаты грома неслись им вслед, словно злобный смех давно изгнанного языческого божества.

Глава 1 Вопрос государственной важности

Глава 1

Вопрос государственной важности

Поздним февральским воскресным вечером Милован Глишич включил настенные светильники в своей комнате на первом этаже отеля «Националь» и сел за секретер, заваленный переплетенными картонными папками, разбросанными бумагами и судебными документами. Холодная темная пелена за окном скрыла Соборную церковь и начало Великой лестницы. В углу потрескивала печь – слуга еще утром принес ежедневную порцию поленьев, и Глишич поддерживал огонь, не высовывая носа на улицу. Ему не хотелось выходить в сырую, унылую белградскую зиму, поэтому друзьям в «Дарданеллах» – Лазе Лазаревичу, Мило Крпе, Домановичу, Нушичу, братьям Илич и Янко Веселиновичу – сегодня вечером придется играть в карты и пить без него.

Но за стол Глишич сел не для того, чтобы писать новую пьесу для Национального театра или рассказ о вымышленных событиях и существах, о которых в его районе любили болтать простые люди, придумывая страшные истории, чтобы напугать непослушных детей или скрасить долгую работу. Не взял он и большой блокнот, куда намеревался записать воспоминания о печальных и полных волнений днях, когда помогал полицейским в поисках Савы. Из-за тех событий Глишич целых три месяца не сходил с первых полос всех видов прессы – как отечественной, так и зарубежной.

Часы отсчитывали секунды на оклеенной текстильными обоями стене – как и подобает номеру первого класса.

Взять бы и наконец разобраться с документами, оставшимися после развода с Косарой. Глишич и так долго откладывал этот вопрос: не любил он бумажную волокиту, но дело надо было довести до конца. А тоскливые сумерки за окном чем не лучшее для этого время?

Он вздохнул и принялся за работу. Убрал со стола бумаги, не имевшие отношения к тому печальному и болезненному судебному процессу. Хотя в каком-то смысле все, что Глишич записывал, каждая заметка, сделанная во время и после суда, пропиталась тяжелым бременем краха его брака и несла в себе явную горечь и злобу, даже когда речь шла о театральной комедии или сценической пародии. Глишич рассортировал документы по дате, а когда даты не было – как на некоторых письмах или коротких сообщениях от его или Косары адвокатов, – определял время их создания, полагаясь на свою отличную память.

Самым ярким воспоминанием из всех был момент их первой встречи – красота Косары поразила Глишича.

В 1881 году Его Величество указом назначил Глишича драматургом Национального театра в Белграде. В городском казино по этому поводу устроили скромный прием. Его посетили низшие правительственные чины, представители прессы и выскочки, не пропускавшие ни одно светское событие в столице, каким бы незначительным оно ни было. На тот прием пришла и она.

В темно-синем платье из тяжелого османского шелка, со шлейфом на спине и небольшим квадратным вырезом на груди, обрамленным узкими рюшами, она привлекла внимание сразу, как только вошла в зал в сопровождении отца и матери. Густые темные волосы были уложены по последней европейской моде, а на лице сияли большие черные как смоль глаза.

Заметив ее, Глишич поставил на стол бокал с игристым вином и дернул Лазу за рукав.

– Лазаревич, ну-ка скажи мне, кто эта девушка в синем? Тебе наверняка известно ее имя, ты ведь знаешь весь бомонд.

Лаза посмотрел на вход в зал и лукаво покосился на Глишича.

– Да, я знаю ее, но мы никогда не общались. Признаюсь, в некоторой степени я в этом сам виноват. И хочу сказать, что у тебя отменный вкус, Глишич, как и подобает холостяку, ты знаешь, на кого положить глаз. Но должен предупредить: лучше держаться подальше от этой юной госпожи и ее семьи.

Лазаревич жестом попросил официанта принести еще два бокала.

– Хмурый мужчина рядом с ней, в феске, которую, кажется, носят в городе только он и наш молодой Воислав, – ее отец, торговец бумагой Никола Стефанович.

– Я слышал о нем, но не имел чести познакомиться с господином.

– Не перебивай, когда я говорю, Глишич, – буркнул Лаза и сделал глоток игристого. – Я намерен избавить тебя от страданий и боли, с которыми ты никогда не сталкивался в своей жизни, так что лучше послушай меня внимательно.

Девушка в синем платье вместе с матерью подошла к оживленно разговаривающим женщинам, а ее отец – к чиновникам и сразу же начал что-то жестами объяснять министру торговли.

– Он очень богатый человек, – вернулся к рассказу Лазаревич. – Был. Год или два назад. У него пять дочерей, и все необыкновенные красавицы. Одну из них ты, вероятно, знаешь, хотя и живешь уткнувшись в книги и заботишься о компании, только когда посещаешь таверну. Это Лепосава, вдова адвоката Новаковича. После смерти мужа она сблизилась с Его Величеством, и несколько лет они жили в большой любви.

– Неужели? Ты о Лепше, из-за которой ходят слухи, что Милан отречется от престола, чтобы жениться на ней? – удивился Глишич. – И эта девушка ее сестра?

Лазаревич ткнул его локтем.

– Не перебивай, говорю, если дорожишь своей жизнью. Лепосава знала, что король говорил не всерьез, и была достаточно умна, чтобы понять: с этого замужества она ничего не получит. А когда Милан женился на Наталье Кешко, бедняжку охватили тоска и печаль. Безбородый негодяй Пера Тодорович даже пообещал написать о ней роман! Вторая сестра замужем за Йованом Авакумовичем, судьей Кассационного суда. Третья – жена и мать детей Мостича. Четвертую в свете прозвали Мушкакона, та еще штучка: она сбежала с мусульманином в Египет, добралась до Аддис-Абебы и стала там придворной дамой. Вот такая у них семейка. Пятая дочь, как ты понимаешь, девушка в синем – Косара Стефанович.

– И почему ты советуешь мне держаться подальше от этой семьи? – спросил Глишич.

Лаза театрально вздохнул и осушил бокал.

– Потому что семья эта, хоть и пользуется уважением в обществе, на грани разорения, и у них довольно странные, можно сказать, извращенные манеры. Что с ними может быть общего у такого простака из Валево, как ты, Милован? Ты полная противоположность всему чудовищному, взращенному в такой среде. Писатель и переводчик, теперь еще и драматург Национального театра, знаменитый сыщик после того скандала вокруг Зарожья… Ты не вращался в кругах богатой аристократии. Эти люди нас презирают, смотрят свысока, мы для них все равно что какие-то нищие: просто пьяницы, богема без обеспеченного будущего, мелкие молодые люди, для которых закрыты дома богатых торговцев.

Лазаревич проследил за взглядом Глишича, устремленным на Косару Стефанович. Та мило улыбалась собеседникам и украдкой поглядывала в сторону сервировочных столиков.

– Милован, пень ты Валевский, послушай меня, если в тебе есть хоть капля здравого смысла. Я понимаю, что девушка прекрасна как сон, но Косара – из тех женщин, которым лучше оставаться в лирике или в трагедии, быть недостижимым литературным идеалом. Я вижу, что твоя кровь кипит, но пойми: в реальной жизни Косара принесет тебе только ад. Остановись, прекрати думать о невозможном.