Не его ли тогда София прятала между деревьями? А Дилан помогал ей? И я все это видел. Костюм от Тома Форда, скорее всего, Балоша. Но даже если и так, вряд ли он связан с убийством Гарриет. Даже если это Балош, он не мог помочь мне.

Снова закрыв его лицо простыней, я поднял лопату и выбросил ее из ямы, затем, собрав остатки сил, выбрался сам. Уже с гораздо меньшим рвением, чем раньше, я принялся неторопливо закапывать вырытую яму. Из меня выбили все силы, все желание.

Когда я закончил, уже стемнело. Надев очки, я оглядел себя – весь в грязи. Не имело смысла снова надевать одежду. Разгоряченное работой тело все равно не чувствовало холода.

Перекинув рубашку, свитер и куртку через руку, я направился обратно в отель.

Ноги болели. Плечи дрожали от чрезмерного напряжения.

Пройдя лужайку, я посмотрел на отель. На верхних этажах не было никакого движения, но, опустив взгляд на ресторан, я увидел Софию, смотревшую на меня из окна.

Несколько мгновений мы стояли лицом к лицу в десяти ярдах друг от друга, разделенные стеклом. Даже с такого расстояния нельзя было не заметить странное выражение ее лица. Она стояла, сложив руки на груди, волосы с лица были убраны. На секунду мне показалось, что она плачет или, по крайней мере, из последних сил сдерживает слезы.

Не говоря ни слова и не заботясь о том, чтобы придать своему лицу хоть какое-то выражение, я повернулся и пошел вокруг отеля, направляясь к главному входу. К счастью, мне больше никто не встретился, иначе мой внешний вид, вероятно, мог вызвать тревогу.

Пока я дошел до своего номера, очередной приступ паники почти охватил меня. Я тяжело опустился на пол и привалился к краю кровати, пытаясь успокоиться. Шея и голова пылали. Мой разум затуманился, и я опасался потерять сознание. Но несмотря ни на что, я продолжал дышать, считая вдохи и выдохи. И так сидел на полу, уперев лоб в колени, пока не почувствовал, что сильнейшая тошнота и головокружение прошли.

Потом я принял холодный душ, который, по-моему, помог. В глубине души я чувствовал благодарность за отсутствие горячей воды.

Меня терзал сильный голод, но выходить в отель и видеть других людей не хотелось.

Непонятно, что теперь делать. Надеялся, все прояснится, когда найду доказательства своей правоты, но во мне только окрепло ощущение, что, несмотря на обретенные новые убеждения и чувство цели в этом постцивилизационном мире, некоторые из моих занятий бессмысленны. Балош мертв. Ну и что? Покойник ничего не смог рассказать мне.

Я мало пишу о личном. Это первое, к чему приучает наука: письменная работа не должна нести отпечаток вашей личности. Меня не особенно волнует, если никто не вспомнит обо мне, но о моих родителях должно быть написано, хотя бы вкратце, хотя бы на случай, если не вернусь.