— Ты сегодня приносил газету? — накинулась на Жака госпожа Лазар.

— Да, мадам.

— Ты ее положил сюда?

— Да, мадам.

— Хорошо… Ты не видал тут золотого медальона… золотого с бриллиантом?

Госпожа Лазар, произнося эти слова, сверлила Жака своими заплывшими глазками.

Жак покраснел, потом побледнел.

Он не видал никакого медальона. Но он по опыту знал, что если господа спрашивают про какую-нибудь вещь, то, значит, эта вещь пропала, а если в гостинице пропадает вещь, то прежде всего начинают подозревать в краже прислугу.

— Я не видал медальона, мадам, — прошептал Жак, стараясь говорить как можно спокойнее, ибо он понимал, что, проявив волнение, он как бы докажет свою вину.

— Хорошо, — произнесла госпожа Лазар ледяным тоном, — если ты не видал медальона, то куда же он делся?

Вопрос был, можно сказать, убийственный.

Жак молчал, не зная, что сказать.

— Ты молчишь, — продолжала тем же тоном госпожа Лазар, — а я тебе вот что скажу: сознайся-ка лучше и отдай медальон. Все равно, кроме тебя никто не входил в эту комнату.

— Да уверяю вас, мадам… — в тоске прошептал Жак.

Дело в том, что его ненавидел главный швейцар. Жак однажды поколотил его сына, мальчишку, который издевался над заштопанным платьем Жака. А платье это заштопала покойная мать Жака, которая была горничной в этой же гостинице. От нее у Жака не осталось никакой памяти, кроме заплат на штанах и на куртке. Поэтому Жак не позволял никому над ними смеяться. Если теперь швейцар услышит о пропаже медальона, он, конечно, обвинит во всем Жака.

— Так ты не сознаешься?

— У меня нет медальона…

Жак посмотрел на господина Лазара. Но тот упорно продолжал наблюдать из окна, как выходит в открытое море какой-то большой трехтрубный пароход.

Тогда госпожа Лазар вдруг принялась кричать и визжать, как сумасшедшая.

В ней сразу проснулась парижская лавочница.