И она, возможно, сумеет привыкнуть к мысли, что ей не только придется присутствовать на этом самом балу – ах, сколько сил Никанор некогда потратил, пытаясь получить приглашение, – но и играть новую роль.

Чужую роль.

Александр Николаевич смотрит с печалью.

– До того я представлю вас в частном порядке некоторым людям… и своей супруге.

Анна поежилась.

– Не стоит переживать. Она мудрая женщина. И бесконечно добрая… и да, ее выбрала моя матушка, но и здесь она не ошиблась.

– Вы… были счастливы? – Анна вдруг поняла, что ей нужно знать. Просто жизненно необходимо знать, чтобы… убедиться, что у ее матери не было шанса?

Или что он был, но его отняли, а с ним и право Анны на другую жизнь?

– Я и сейчас счастлив, – он понял верно.

Солгал ли?

Сказал ли правду? Анна не узнает, но поверит. Ради себя. И Олега. И Глеба, который… ей обещали, что он будет жить.

Совершенно точно будет.

Что нет никаких причин полагать, что он умрет. Да, имело место кровопотеря. И остановка сердца тоже была. Но сейчас-то сердце работало ровно.

Рана затянулась.

Все раны затянулись. И трещины в ребрах, и сломанная ключица срослась, и почки восстанавливаются… просто нужно подождать.

Дать время.

Не мешать специалистам, которые лучше Анны знают, что нужно больному. К примеру, глубокий лечебный сон, который пугающе похож на смерть, но пугаться не стоит.

И сидеть в палате.

Он все равно ничего не слышит, не чувствует и вообще. К чему тратить время, когда остывает чай и сплетни, что расползаются по городу плесенью. И Анна спиной чувствует взгляды.

Удивленные.