Сразу после того как Фритци и Франци удалились с сознанием выполненного долга, пожаловал Клостерхейм, успевший получить петлицы капитана СС. Он предложил мне глотнуть из фляжки, что висела у него на поясе. Я отказался. Не хватало еще, чтоб он одурманил меня или, чего доброго, отравил.

— Вам не позавидуешь, — сказал он, оглядывая мою камеру. — Должно быть, вам тут несладко приходится, а, герр граф?

— Зато мне не нужно каждый день якшаться с нацистами, — отозвался я.

— В любой ситуации есть свои преимущества.

— Странные у вас представления, — заметил он хмуро. — Сдается мне, это они вас и довели до тюрьмы. Сколько дней ушло у наших ребят на то, чтобы прикончить вашего дружка Фельдмана? Три? Разумеется, вы помоложе и покрепче. Но ничего, и вас обломают. Не с такими справлялись.

— Фельдман погиб как герой, — тихо проговорил я. — За три дня мучений он доказал, что каждое написанное им слово было правдой. Ваши пытки лишь подтвердили его мнение о вас. Обрекая его на смерть, вы опозорили самих себя, выставили на всеобщее обозрение свои порочные наклонности. Теперь мы знаем наверняка, что каждое написанное им слово соответствует истине — а для писателя нет большего счастья, нежели сознавать, что это так.

— Победа мученика, — хмыкнул Клостерхейм. — Разумные люди называют такие победы бессмысленными.

— Позвольте вас поправить: не разумные люди, а люди глупые, но считающие себя разумными, — я нашел в себе силы усмехнуться. — И всем доподлинно известно, каковы на самом деле подобные типы, — присутствие Клостерхейма неожиданно обернулось для меня благом: ярость притупила боль от побоев. — Скажу напрямик, герр капитан, я не отдам вам ни меч, ни чашу, потому что у меня их нет. Вы ошибались в своих предположениях, ошибались изначально. Я был бы рад умереть и унести тайну с собой в могилу, но когда за меня умирают другие, мне это совершенно не нравится. Потому я вам повторяю еще раз: у меня ничего нет. А что до вас… Вам не мешало бы усвоить, что власть накладывает на человека определенные обязательства. Одно без другого не бывает. Отсюда следует, что именно вы виновны в гибели моих друзей.

С этими словами я повернулся к нему спиной. Он молча вышел.

Минуло несколько часов, и в камеру снова явились Фритци и Франци — продолжать свои опыты. Стоило мне потерять сознание, как перед моим мысленным взором (даже в обмороке я что-то видел) возник мой двойник. Он говорил, говорил, стараясь что-то мне объяснить, но тщетно — я его не слышал. Затем он исчез, а вместо него появился черный меч. На клинке, омытом кровью, виднелись знакомые руны, теперь отливавшие алым.