Над телом солдата тьма сгустилась, из нее проступали некие зыбкие очертания, тщетно пытавшиеся обрести законченную форму. Постепенно, словно удав, этот сгусток тьмы окутал солдата, заколыхался — и взметнулся вверх, заклубился облаком над уступом. Внутри облака сверкали крохотные молнии цвета человеческой крови, а солдат уже не скулил — верещал как свинья на бойне. Похоже, он догадался, что его недавние мучения были лишь предвестием поистине невероятной, непостижимой муки. Наконец облако снизилось и проглотило нациста целиком.

Я услышал голос Эльрика:

— Отец Ветров, Отец Пыли, Отец Воздуха, Отец Грома! Х'Хааршанн, древнейший из Отцов! X'Xa-аршанн, первый из Отцов! — язык заклинания был мне знаком, так же, как и суть обряда (ведь при мне были все воспоминания Эльрика), и я знал, что мелнибонэец готовится принести жертву тому, кого вызывает. — Древний! Древний! Я принес тебе дар, достойный х'Хааршанна! Прими этот дар, прошу тебя!

Облако сыто фыркнуло, издало негромкий свист.

Снова заплясали алые молнии, сложились в лицо старика — густые брови, глубоко посаженные глаза, длинные волосы ниспадают на плечи, беззубый рот… Язык облизал губы, как бы подчеркивая, что жертва принята. Потом на старческом лице возникла усмешка.

— Ты знаешь, как накормить старого друга, принц Эльрик, — голос духа напоминал шелест ветра в листве.

— Я всегда готов услужить тебе, Древний, — мой двойник вложил окровавленный меч в ножны и теперь стоял перед духом, разведя руки в стороны. — И никогда не нарушу своего слова. Ты помогал моим предкам, и я чту твою помощь.

— Да-а-а… — глубокий вздох. — Немного нынче тех, кто помнит. Я готов выполнить твою просьбу, Эльрик. Чего ты хочешь?

— Кто-то привел в этот мир твоих сыновей. Они ведут себя неподобающим образом и причинили большой урон.

— Такова их натура. Они делают то, что должны делать. Мои сыновья еще молоды, Эльрик, а уже стали десятью великими х'Хааршаннами, странствующими по мирозданию.

— Твоя правда, Древний, — Эльрик бросил взгляд на труп нациста. Как ястреб съедает свою жертву целиком, оставляя только перья, так и Древний уничтожил бренную плоть, отбросив лишь окровавленные лохмотья, бывшие когда-то эсэсовским мундиром. — Твоих сыновей привели сюда мои враги — привели, чтобы погубить меня и моих друзей. Облако заколыхалось.

— Никто кроме тебя не приносит мне столь сладостных жертв. А у моих сыновей достаточно забот в других местах.

— Твоя правда, Древний, — повторил Эльрик.

— Только ты, смертный, ты один знаешь, как ублажить старика.

Эльрик вскинул голову, и наши взгляды встретились. Язвительная насмешка в его взоре заставила меня с негодованием отвернуться. Я знал, что Эльрик Мельнибонэйский — человек лишь по виду, что в его жилах течет кровь иной, более древней и более жестокой расы. В моем мире его наверняка причислили бы к маньякам и заперли бы в лечебнице для душевнобольных. Но для Эльрика кровавые обряды были образом жизни, на Мелнибонэ эти обряды возвели в искусство и ходили смотреть на них, как люди ходят в театр. Мелнибонэйцы славили жертву, которая умерла стильно, которая смертью своей доставила зрителям удовольствие. То, что Эльрик проделал с нацистом, не могло вызвать у него угрызений совести. Он делал то, к чему привык сызмальства.