Бывало ли у вас такое странное ощущение, когда вам казалось, что за доли секунд вы проживаете целую жизнь: мир внезапно замирает, и как в замедленной раскадровке кинофильма вы видите каждую упущенную при быстром просмотре мелочь?

Со мной происходило что-то подобное. Я четко фиксировала происходящее: и расширившиеся от непонятного страха зрачки Айла; и его исказившееся судорогой лицо, словно ему внезапно перекрыли кислород и лишили способности говорить и двигаться; и ставшую невероятно горячей ладонь Торна, от которой исходила просто пугающая сила, природу которой я даже объяснить не могла.

— Эй, — дернув Торна за руку, я с опаской посмотрела в его лицо, превратившееся в какую-то каменную маску. — Кто-то мне рассказывал, что ссориться в публичных местах здесь не принято.

Немигающий, устремленный на брата холодный взгляд Райдэка заметно оттаял, и, повернувшись ко мне, Торн странно на меня посмотрел — так, словно видел впервые.

— Пойдем отсюда, — пытаясь разрядить обстановку, улыбнулась ему я. — Я есть хочу. Ужасно.

Кто-то незримый словно включил внутри командора яркую лампочку, и она сейчас подсвечивала теплым светом каждую черточку его сурового лица.

— Пойдем, — немного хрипловато произнес мужчина. Не посчитав нужным даже попрощаться со своим родственником, он куда-то быстро потащил меня за собой.

Оглянувшись через плечо, я заметила, что Айл остался стоять на месте, ошеломленно глядя нам вслед. У меня было такое чувство, что на моих глазах буквально секунду назад произошло что-то очень важное, а я его почему-то не заметила.

— Слушай, Торн, что происходит? — дернула Райдэка, опять оглянувшись на Айла. — Почему он на нас так смотрит? Я что-то не так сказала?

Командор остановился так же резко, как и сорвался с места. Повернувшись ко мне, он вдруг обхватил ладонями мое лицо и, наклонившись, с улыбкой в голосе шепнул в мои губы:

— Все так. Спасибо, Агни…

Поцелуй Торна как гром в ясный день обрушился на меня ливнем обезоруживающих чувств. Память нахлынула прибоем, всколыхнув в моей душе забытую нежность и острую горечь потери. Так бережно и осторожно меня целовал только Шон, вынимая своими поцелуями душу и заставляя сердце сладко сжиматься в груди в ожидании новых прикосновений мужчины и ощущения творящегося со мной здесь и сейчас волшебства.

Мои руки жили своей, не подчиняющейся голосу разума жизнью, обнимая целующего меня мужчину и впитывая кожей его тепло и силу. И почему-то было не важно, что мы стоим под прицелом чужих взглядов; что он и я — как две галактики на разных концах Вселенной и между нами пропасть в тысячу парсек и векового менталитета целой цивилизации. Мужчина и женщина из разных миров, несовместимые, как масло и вода, целовали друг друга, стирая возведенные судьбой стены, превращая догмы и запреты в пыль.