Через секунду руки полицейского оказались связаны за спиной: он не смог, не успел ввести код. Эйден поднял шприц. Он уже не торопился. Самина в углу вытирала кровь, она разбила губы о консоль, когда упала.
– А Кайнорт? – она впустую тянула время. – Зачем он полетел к Проци?
– Уж не для организации вашего спасения. Для того, чтобы империя знала, где меня забрать, как только грянет конец света.
– Но там, в лагуне, Эйден… – ей уже чудился озноб морозильной камеры. – Не может быть! Я видела тебя, я ведь чувствовала! Ты… чувствовал. Не может…
Хотя прекрасно видела, что может, и еще как. Следующие три дня роботу светило провести в долгожданном одиночестве, и сейчас он был терпелив:
– Секс не имеет значения – сам по себе. Он инструмент. Физическая близость – это ланцет: им я рассек твой разум и заложил в него идею верности мне. Верности слепой, всемерной и жертвенной. Я усвоил эти правила задолго до встречи с тобой.
– И разыграл меня в блэкджек.
– Нет, ну что ты. Грубо, – мастер аналогий задумался на секунду. – Ты гораздо тоньше. Не
Сейчас. Девушка вскочила, беря синтетика на мушку:
– Не подходи!
– Что это там у тебя? Ах, глоустер Тартальи. Убивала уже?
– Я ученый, Эйден. За моими плечами – кладбище мертвых андроидов!
– Малыш, ты не сможешь в меня.
Робот улыбнулся снисходительно и грустно.
– Я знаю, – кивнула Самина и выстрелила в грудь Ирмандильо.
Она так боялась бросить взгляд на полицейского все это время. Синтетик бы непременно заметил! К счастью (хотя это зависит от точки зрения), кость Ирмандильо оказалась достаточно широка, чтобы промах был исключен.
Глоустер разрядил шар плазмы в полицейского, и Эйден застыл, глядя сквозь его развороченный корпус. На расплавленное сердце. Пожалуй, такого поворота он ожидал меньше, чем появления Харгена у себя за спиной. Детали Тартальи растекались по мостику. Бежали секунды. Самина видела, как синтетик бледнел, потом серел на глазах. На секунду она даже испугалась того, что наделала.
– Самина… – имперец пошатнулся и начал сползать по стене. – Ты опять…