— Ему матушка дала! — выкрикнула она. — От нее этот орех, с ее дерева. Это Стефана орех, а не твой!

— В жизни смертного нет того дыхания, что заставит снежное дерево рождать плоды, — резко бросил Зимояр Ванде. — Одна жизнь, две, а то и три надобны, чтобы дерево лишь оделось листвой. Или вы питали дерево кровью, раз уж стоите на своем?

— Папаня схоронил там всех пятерых младенчиков, — сказала Ванда. Лицо у нее побелело, сделалось непроницаемым — такой я никогда ее не видела. — Всех моих пятерых братьев. А после и саму матушку. Она дала его Стефану! Это его орех!

Зимояр придирчиво оглядел сначала Ванду, потом Сергея со Стефаном, словно прикидывая, стоят ли эти трое шести жизней: пятерых братьев, которым не суждено повзрослеть, и матери. И бессильно уронил протянутую руку. Его лицо погасло и помертвело. Не сводя глаз с белого ореха, наполовину скрытого пальцами Стефана, он прошептал:

— Это его орех.

Зимояр сказал это так, будто огласил собственный смертный приговор.

Он сдался так быстро и бесповоротно, что даже Ванда перестала сердиться. Мы все сгрудились над белым плодом, который озарял дом светом, как Зимоярово серебро. И только у Зимояра на лице была написана отчаянная безысходность. Он молчал — да и что он мог предложить взамен? Никакими сокровищами не окупишь столько горя, сколько выпало Ванде и ее братьям, столько лет потаенной боли. Я свою мать не отдала бы и за тысячу королевств.

Стефан еще раз посмотрел на свой орех и вдруг раскрыл ладонь. Но Зимояр лишь потрясенно глянул на белый плод, потом на мальчика; он не решался принять орех, даже отдаваемый по доброй воле.

Мать наклонилась и поцеловала Стефана в лоб.

— Матушка гордилась бы тобой, — тихонько сказала она. Она взяла орех у Стефана и протянула Зимояру. — Возьми и спаси детей Зимояров. Это ведь лучшее, что можно с ним сделать.

Но Зимояр так и стоял столбом, пока я не подошла и не забрала у матери орех. Зимояр обратил на меня беспомощный тусклый взгляд.

— И что нам теперь делать? — спросила я его. — Как нам его использовать?

— Госпожа, — вздохнул он, — используй его как тебе угодно. Он не мой.

— Ладно. — Я мало-помалу закипала. — Если бы он был твой, что бы ты делал?

— Я бы положил его в землю и пробудил к жизни. И открыл бы свою дорогу под его сенью. Но этого я сделать не могу. Это семя не в моей власти — оно не откликнется на мой зов. И я не знаю, как вы это сделаете. Снежное дерево не пустит корней по весне, а в твоих руках — согретое солнцем золото, но не зима.

Он так и продолжал выжидательно смотреть на меня. Ну конечно, я для него такой кладезь небывалых чудес, что с меня станется выдать еще одно. Если бы только я знала, как его выдать.