Стояло погожее зимнее утро — ну, точно, как у Александра Сергеевича: мороз и солнце, день чудесный. Правда, «прелестного друга» в озарённой янтарным блеском комнате не наблюдалось — семейством доктор не обзавёлся. Зато и вызовов с утра не случилось — редкое везение. Он сидел за столом в халате, по-купечески, из блюдца, попивал кофий и блаженствовал, когда в дверь постучали. Прислуга Лукерья (одна за всё) метнулась открывать. «К больному зовут» — подумал Золин, и ошибся.

На пороге стоял не кто-нибудь, а сам господин почтмейстер (лечился от язвы двенадцатиперстной кишки). Стоял и сиял как новенький гривенник, с некоторой даже подобострастностью.

— Посылка вам, господин доктор! Велено доставить в наилучшем виде, вручить лично в руки! Из самого Москов-града, из Особой канцелярии! — он торжественно поднял палец к небу, потом обернулся и крикнул за спину, — Эй, робя, заноси!

Двое дюжих парней в почтовой форме, кряхтя, втащили в переднюю нечто неудобное, запечатанное.

Угостив почтмейстера кофием, расписавшись, где было указано, и, дождавшись, когда гости уйдут, Павел Трофимович собственноручно, с нетерпением сорвал упаковку.

Это был хорошо просмолённый бочонок на шесть вёдер. Внутри бочонка приятно булькало. «Заезжий грузинский князь, что по осени лечился от ишиаса и камня в почке, вина в подарок прислал», — подумал Золин, и снова ошибся (надо было ожидать: какая может быть связь между гнрузинским князем и Особой канцелярией?). К крышке бочонка маленьким гвоздочком была прибита записка.