Роман Григорьевич нехотя поднялся с места. Уж он чуял, что придётся выходить на мороз. А так не хотелось!

— Да ты хорошо ли смотрела, женщина? Может, он просто уснул крепко, утомлённый колдовскими трудами, а ты вломилась без спросу? Или пьяный валяется?

Баба замахала руками.

— Какое там уснул, ваша милость, когда горло от уха до уха перерезано, и кровищи вокруг море разливанное — едва подол не замочила! Убитый, как есть убитый! Чем угодно поклянусь!

— Ну, пошли, поглядим, какой он убитый, — обречённо вздохнул Роман Григорьевич. — Далеко, ты говорила, до места?

— Квартал-другой, ваша милость! — услужливо подсказала баба.

— Дежурный! Вели лошадей подать! — ну, не желал он мёрзнуть пешком по казённой надобности.

— Так ведь эта! Докладываю! Возчик наш тоже захворал!

Что ж, одно к одному…

— А тут к вам ещё одно лицо, ваша милость! Просют принять по службе! С бумагой!

— Ах, некогда мне! Происшествие в городе!

Но тут из-за плеча дежурного раздался звонкий, почти мальчишеский голос.

— Ваша милость! Разрешите отрекомендоваться! Чиновник четырнадцатого класса, Удальцев Тит Ардалионович, прибыл к месту службы в должности младшего полицейского надзирателя!

Это был юноша лет восемнадцати, не больше. По-детски круглое лицо, весёлые глаза. Щёки раскраснелись на морозе, новенький плащ стоит колом, а ему все нипочём. «Ах, молодость, молодость!» — ностальгически вздохнул Роман Григорьевич с высоты своих двадцати трёх.

— Прибыл, стало быть? Ну, служи. Быстренько, собери письменные принадлежности и следуй за мной. Протокол будешь вести — на Боровой убийство.

— Убийство?! — глаза юноши восторженно разгорелись.

Убийство. Не наврала баба, правду сказала.

…Дорога к дому колдуна вышла совсем недолгой, вот только ветер успел перемениться и снова дул в лицо, будто назло. Зато ноги на мостовой не скользили — район был хорошим, помои на улицу здесь никто не лил, только вокруг тумб и фонарных столбов растекались мёрзлые струи собачьей мочи, ну, да их было легко переступить.