– И будто узнал?

Ворон покосился. Лыкаш давно знал этот взгляд.

– Ты пряностей воньких через год не признал бы?

– То ж пряности! – возмутился Воробыш.

– А то след лыжный.

Время тянулось. Хозяин вёл через сенцы уже новых захожней.

– Верещит, аж с ёлок снег сыплется, сама радёшенька… – никак не смирялся в углу бесчинный гуляка. – Чужой жёнке – башмачки, своей – ошмётки!..

Путила чистой тряпицей поднял приостывшую крышку. По кружалу ринулся чудесный лакомый дух. Ворон сжевал последнее волоконце капусты. Лыкаш щипок за щипком убрал верхнюю оладью, примерился ко второй.

– Слышь… а вдруг этот твой… лапки продал за недостатком?

Ворон непритворно удивился:

– А то я ступень его перепутаю? Может, он косолапость избыл? Правой загребать перестал?

– А самого…

– И рожу я его видел, когда по лесу пугал. Уймись, Воробыш.

Длинные пальцы Ворона обводили, гладили узор на доске. Древодел, сплотивший столешницу, знал толк. Выбрал плахи, где ложная заболонь светлыми полосами перемежала ядро. Сдвоенные начатки сучков, лучики от сердцевины, слагавшиеся в древние письмена… Ещё чуть, и прочтёшь. Постигнешь заклинания травяных кружев, репейных колючек, птичьих следов…

– А вот присушка необоримая, – нёсся хмельной рык. – И душу в белом теле… И юность, и ярость… И чёрную печень, и горячую кровь…

Ворон стряхнул насевшую дрёму. Вытащил маленькие снегоступы, затеянные для Цыпли. Одна лапка была готова совсем, на второй ремни ждали плетения.

– Шумно у тебя нынче, добрый Путила.

– Это разве шум? Всего-то меньшой Гузыня бражничает. Хвойка.

– Вот когда их четверо гуляет, тогда лавки трещат.

– Богато живут, знать?