Невысказанные слова из него так и лезли, выкипали. Сдерживать их он не мог, да и не хотел.

– В молчаливых двориках, гостиных и парках Адуи я – вздорная писклявая шутка. Ходячий каламбур. Угловатое ничтожество с фальцетом. Нелепый шут, клоун.

Он подался еще ближе, наслаждаясь тем, что она съежилась. «Лишь так она поймет, что я существую. Так будь что будет».

– Но на поле боя? На поле боя я – бог. Я люблю войну. Сталь, запах, трупы. По мне, так лучше бы их было больше. В первый день я в одиночку отогнал северян на броде. Один! На второй я взял мост. Я, а не кто-то! Вчера именно я взошел на Героев! У меня к войне страсть! Я… по мне, лучше бы она не прекращалась. Я желаю… желаю…

Однако источник пересох гораздо быстрее, чем он ожидал. И он стоял, опустошенный и, тяжело дыша, смотрел на нее сверху вниз. Как муж, что удушил жену и внезапно опомнился, он не знал, что делать дальше. Он повернулся, чтобы сбежать, но ладонь Финри по-прежнему лежала у него на руке, и пальцы вцепились в него, тянули назад. Потрясение пошло на убыль, лицо ожесточилось от растущего гнева, челюсти сжались.

– Так что произошло в Сипано?

Теперь щеки горели уже у него, название города ударило, как пощечина.

– Меня предали.

Он хотел, чтобы его последняя фраза обожгла Финри так же, как ее слова обожгли его.

– Превратили в козла отпущения.

Вот уж действительно, жалобное козлиное блеянье.

– После моей преданности, моих стараний…

Непривычный к многословности голос переходил в писклявое завыванье.

– Я слышала, когда они пришли за королем, вы в пьяном виде отключились с продажной женщиной, – сказала Финри.

Горст сглотнул. Но отрицать это непросто. Он помнил, как с идущей кругом головой выволакивался из той комнаты, пытаясь разом застегнуть пояс и вынуть меч.

– Слышала, вы тогда опозорились не в первый раз, и король вас прежде прощал, но Закрытый совет мириться с этим не стал. – Она смерила его насмешливым взглядом. – Значит, бог поля боя? А, между прочим, боги и черти нам, маленьким людям, часто кажутся на одно лицо. Вы ходили на брод, на мост, на холм, и что вы там делали, помимо убийства? Что создали? Кому помогли?

Он стоял, а бравада улетучивалась. «Она права. И никто не знает этого лучше, чем я».

– Ничего и никому, – ответил он полушепотом.

– Значит, вы любите войну. А я-то считала вас приличным человеком. Но теперь я вижу, что заблуждалась. – Указательным пальцем она ткнула ему в грудь. – Вы герой.

На этом Финри повернулась, окинув Горста взглядом, полным презрения, и оставила его среди раненых. Они уже не казались ему такими счастливыми. Напротив, в большинстве своем они ужасно страдали. Птичье пение вновь обратилось в карканье полудохлого воронья. Восторженность оказалась очаровательным песчаным замком, смытым безжалостным приливом реальности. Ощущение, что тело отлито из свинца.