Не хочу. Только не сегодня.

И я отправился в гости к Альберту Брандту.

В «Прелестной вакханке» дым стоял коромыслом. Разгоряченные зрители курили, пили вино и пожирали взглядами скакавших во фривольной пляске танцовщиц. Да я и сам немного постоял в дверях, наблюдая за сценой, пока не поймал себя на мысли, что гадаю, так ли стройны ножки Елизаветы-Марии фон Нальц…

Аж передернуло всего.

Тогда протолкался к бару и спросил хозяйку, указав на потолок:

– У себя?

– У себя, – подтвердила та и с гордостью добавила: – Весь день работает!

Альберт и в самом деле работал. Когда я поднялся на второй этаж и заглянул в дверь, он склонился над столом и в неровном свете керосиновой лампы что-то увлеченно выводил пером на листе бумаги, но при моем появлении сразу отвлекся, сгреб рукопись и кинул ее в верхний ящик стола.

– Накатило вдохновение? – спросил я, стягивая заляпанные грязью сапоги.

– Лучше! – рассмеялся всецело довольный жизнью поэт, взял лежавший перед ним студенческий перстень и прицепил на цепочку карманных часов. – Я встретил ее!

Заявление это нисколько не удивило; Альберт всегда отличался изрядной любвеобильностью.

Я выставил грязные сапоги за дверь, выложил на полку забытый в кармане брезентовой куртки бильярдный шар и только тогда устало вздохнул:

– Кого – ее?

– Настоящую любовь! Смысл всей своей жизни! Огонь, что согреет и расцветит яркими красками мое унылое бытие.

Сняв куртку, я налил себе воды, мимоходом отметил, что поэт сегодня пьет одну лишь содовую, а потому в излиянии своих чувств вполне серьезен, осушил стакан и усмехнулся:

– Очередная смазливая мордашка?

Киру другу припоминать не стал. Не стоило лишний раз наступать на больную мозоль – у всех этих деятелей искусств и без того крайне подвижная психика.

– Смазливая? – охнул поэт. – Леопольд, продолжишь в том же духе, и мне придется вызвать тебя на дуэль!