Меня теснят. Меня откровенно теснят в ножевом бою!

«Ох, твою мать!», — чудом отскакиваю.

София вытаскивает второй нож из груди и перекручивает их в обратных хват.

Я уклоняюсь от одного выпада, от второго, отбиваю третий и понимаю, что она не собирается останавливаться.

Она в ярости. Она обижена. На меня, на себя… на весь мир. Да, я сам её довёл, сам надавил на больное и сам же сказал, что не умру от одного пореза, но с каждым неудачным выпадом она всё больше уходит в крайность.

Сжав челюсть и оскалившись, она машет всё быстрее и безумнее, в надежде рубануть меня хоть одним выпадом.

И у неё получится.

— Урод! — рявкнула девушка.

Я отбиваю клинок.

— Тварь! — вновь заорала она.

Уклоняюсь.

— Ублюдок! — гаркнула София.

Я отбиваю один выпад и, притянув девушку к себе, пропускаю мимо второй.

Она не останавливается. Все свои силы, все свои эмоции и всю обиду, накопившуюся за двадцать лет самобичевания, она выпускает здесь и сейчас — в бою со мной. Я — олицетворение всего дерьма в её жизни.

И сейчас она пытается его победить.

Бедная девушка, всю жизнь просидевшая в клетке, теперь хочет победить хоть кого-то. И она сделает всё, чтобы раз и навсегда убить в себе бесполезный, лишённый прав кусок мяса.

— Я сказала…, - прорычала она, — ХВАТИТ!

Она задрала оба клинка и повела мне их в спину.

Я хватаю её за талию, швыряю на пол и усаживаюсь сверху, прижимая кисти к полу и не позволяя слабой девушке взмахнуть ножами.

— София, успокойся!