Свои задания повелитель океанов и материков, как он себя называл, передавал доктору во время купаний того в море с помощью проворных угрей. Более крупные рыбы доставляли лекарства или более объемные артефакты. Так что со своей долей зависимой марионетки Леон успел свыкнуться давно. И по большому счету ничего предосудительного за свою карьеру ему сделать практически не пришлось. Разве что в теории он, использовав данные ему в приказном порядке для определенных случаев лекарства, со временем узнавал, что пациент, вначале благополучно выздоровев, потом так же благополучно, но скоропостижно скончался через несколько месяцев. Но в таких случаях срабатывало правило отчуждения негативной эмоции. Достаточно было убедить себя, что его вины нет и дальнейшая смерть пациента – это вина совершенно иной болезни.

С Загребным получилось все совершенно иначе. Доктора вызвали к раненому по приглашению Виктора Алпейци с обещанием невиданной награды. Понятно, что Леон бросился на вызов не столько ради денег, как с желанием выяснить все о великом шабене. Старался он спасти пострадавшего изо всех сил и только жалел, что тот ему в ответ помочь не сможет. Знаменитый пациент стал выздоравливать, но тут и Асма объявился и через посыльного передал план действий. По нему получалось, что демон желает только одного: спокойно переговорить с иномирцем и заключить союз. Ну и подневольному врачу ничего больше не оставалось, как поверить в подобное обещание. Потому что он и в самом деле глубоко верил: возжелай Асма просто уничтожить «Лунный» со всем экипажем, это для него не составит малейшего труда. А раз задумал именно такой план, значит, и в самом деле хочет как-то договориться.

Где-то в середине исповеди Семен неожиданно резко перебил шепчущего пленника громким вопросом:

– А чего это ты обнимал помощницу графини Фаурсе? И по какому поводу?

Леон скривился от воспоминаний, как от физической боли.

– Мне приказано было находиться на носу корабля в любом случае, а эта женщина ну так ко мне пристала, так пристала!.. Потом чуть вообще меня до слез не довела, рассказывая о своей печальной доле и о том, что она теперь никогда не увидит глаза любимого ею мужчины. И с таким надрывом про это говорила, что я забыл даже про ее всем известные шашни с Гебертом и принялся интенсивно утешать. А что? Не стоило этого делать?

Загребной незаметно переглянулся с триясой.

– Ее тоже нам придется проверить! Вдруг она твоя сообщница?

– Ой! Ну только не надо к моим грехам подмазывать еще и ни в чем не повинную барышню, – с обидой зашептал Крахрис. – Ей и так от жизни досталось, а теперь и мне имела неосторожность поплакаться.