— А что Тимас Мандрэ? — осторожно спросила я.

— Я убедилась, что его бесполезно даже спрашивать. Ему своя шкура дороже. Какая там Притиания!

Для гневного, непреклонного сердца Несты этого было достаточно, чтобы подвести черту под их отношениями.

Я смотрела на старшую сестру. Правильнее сказать, всматривалась в лицо женщины, не выносящей льстецов и лизоблюдов, вившихся вокруг нее. Неста всегда сторонилась леса, однако не испугалась диких зверей… Мне вдруг открылась ее истинная суть. Смерть нашей матери и последующее разорение отца причинили ей боль, но она облекла ее в ледяную ярость и язвительную горечь, ее гнев был спасительной веревкой, а внешняя жестокость позволяла не потерять рассудок. Напрасно я считала ее бессердечной. В душе Неста проявляла и заботу, и любовь. Возможно, она умела любить крепче и преданнее, чем я думала.

— Тимас все равно тебя не заслуживал, — тихо сказала я.

Неста не улыбнулась, но ее серо-голубые глаза вспыхнули.

— Расскажи мне обо всем, что было с тобой.

Она не просила. Приказывала.

И я рассказала ей все.

Когда я окончила рассказ, Неста долго смотрела на меня, а потом вдруг объявила, что хочет научиться рисовать.

* * *

Неста оказалась смышленой ученицей, и я с удовольствием занималась с нею. По крайней мере, у нас появился предлог, позволявший не участвовать в приготовлениях к торжеству. А обстановка в доме становилась все суетливее и хаотичнее. Мне было несложно показать Несте, как натягивать холст, но убедить ее выплескивать туда все, что скопилось в ее душе, что годами лежало на сердце и будоражило разум… На это требовалось время. И куда только подевалась надменность моей старшей сестры! Неста старательно и точно повторяла все, что я ей показывала.

Мы выбрали дальнюю и тихую комнату особняка и уединились в ней, а когда, несколько часов спустя, вышли оттуда, перепачканные красками и рисовальным углем, приготовления к балу почти завершились. Снаружи подъезд к дому украшали фонарики с разноцветными стеклами. Внутри все лестницы и коридоры, по которым предстояло идти гостям, увивали гирлянды цветов. Цветы были повсюду. Я не жаждала этого торжества, но любовалась красотой убранства. Элайна сама выбирала цветы и указывала слугами, где и как их разместить.

Мы с Нестой поднялись на второй этаж. А на первом — из дверей бального зала, держась за руки, вышли отец с Элайной. Лицо Несты сразу приняло знакомое мне угрюмое выражение. Элайна счастливо улыбалась. Отец расточал похвалы ее умению украсить дом, а она склонила голову ему на плечо и купалась в отцовских комплиментах. Я могла лишь радоваться их счастью. Наверное, и у них были свои огорчения, но радость богатой и безмятежной жизни перевешивала все.