Я молча пожал плечами, и начал внимательно изучать причудливый рисунок многовековых трещин на поверхности каменного прилавка, а горе-энтомолог теребил правый ус, и, видимо, что-то подсчитывал в уме, беззвучно шевеля губами. Инспирированная мной театральная пауза грозила стать бесконечной.

— Пять унций, — натужно выдавил посетитель, пригладил свалявшиеся пепельно-серые волосы, и надел шляпу, делая вид, что собирается покинуть мою гостеприимную обитель.

— Жук может стоить сколько угодно, но я дам за него унцию, — мой голос и взгляд источали бесконечную усталость и категорическое нежелание торговаться.

— Унцию, всего унцию, — запричитал странник, всплеснув похожими на конечности богомола руками, — но в Аркаре ужин с ночлегом стоит вдвое больше!

— Две унции, чтобы Вы не умерли от голода, — отрезал я и подвинул куб с теперь уже ярко-красным жуком еще ближе к моему незадачливому визави, — две унции, и точка, при условии, что в следующий раз принесете мне бутылочку Аркарского.

— Черт с тобой, забирай! — отчаянно выдохнул терзаемый нуждой путник и с досадой хлопнул правой ладонью о прилавок.

— Получите, — бесстрастно сказал я, нажал клавишу на похожей на древнюю печатную машинку кассе, и выложил перед гостем два маленьких мешочка, наполненных золотым песком.

— Ты — не меняла, ты — грабитель! — проворчал возмущенный клиент, надел наконец-таки шляпу, и, развернувшись ко мне спиной, спешно направился к выходу.

— Рад был помочь! — крикнул я вдогонку, и унес джулса в хранилище.

Под кварцевой лампой кожистый панцирь жука приобрел естественный ярко-зеленый цвет, а это говорило о том, что насекомое погрузилось в дремотное спокойствие, которого так остро не хватало мне. Что ж, хотя бы день начался неплохо, подумал я, короед стоит унций двадцать, и нужно успеть его продать, пока не перестанет менять цвета.

Я вернулся в лавку и увидел, что по дороге идет дородный путник, облаченный в пыльные, кое-где проржавевшие рыцарские доспехи. Он брел, что-то бормоча себе под нос и понуро опустив голову. Его разукрашенный золотом меч слишком низко болтался на поясе и со скрежетом волочился по пыли, вычерчивая в ее толще причудливые узоры. Рыцарь остановился, повернул голову в сторону лавки, огладил бороду, и, не выходя из сомнамбулического состояния, направился к двери. Когда он вошел, в лавке сразу стало тесно.

— Привет, — буркнул он, окатив меня перегаром и запахом пота, — не найдется ли у тебя шкуры горного Двалка?

В произнесенной без всякой надежды фразе сплелись отчаяние и безысходность, его вопрос был адресован даже не мне, а самому провидению, ибо лишь оно могло привести к невероятному стечению обстоятельств, позволяющему найти шкуру уже лет сто как вымершего животного в затрапезной лавке на задворках ойкумены.