– Я не…

– Вот только не надо лгать, – скривился гигант. Учитывая, что лицо ему заменяла бычья морда, то выглядело это несколько пугающе. – Не надо лгать хотя бы самому себе. Ведь это то, чем ты постоянно занимаешься. Лишь утешаешь себя.

– Ты не знаешь…

– Я знаю тебя лучше, чем ты сам, – в который раз перебил голем. – Я знаю как тебя зовут, Хаджар Дархан. Я знаю как звали твою мать, знаю как звали твоего отца, учителя, лучшего друга, первую девушку, которую ты хотел обнять, первую девушку, которую думал, что полюбил. Я знаю о тебе все. Знаю все твои мысли. Я видел всю твою жизнь. Все твои страхи. И они так же просты и скучны, как и того же моря бездарностей, частью которого ты являешься.

Хаджар, все еще лежа на спине, смотрел в глаза голему. Нечеловеческие, почти каменные, они, тем не менее, тоже умели отражать эмоции. И в них сейчас Хаджар не видел ни капли лжи.

И тогда он понял.

– Это… ты, – хрипя прошептал Хаджар. – Туман… это ты…

– Я, – кивнул голем. – И из всех шестидесяти трех големов, что стерегут вход в сокровищницу, тебе не повезло встретиться именно со мной, мальчишка. Может остальных ты бы и обманул, но не меня. Я видел твою страхи. Я знаю тебя. Я чувствую тебя. И ты – ничто. Лишь бессмыслено горящая искра, которая вот-вот потухнет.

Хаджар вспомнил окровавленное лицо Элейн. Как вживую он увидел пылающий пожар, пожирающий Лидус. Услышал слова своего брата и его жены, Серы. Плач их так и не родившегося ребенка.

– Ты…

– Ты жалок, – фыркнул голем. – Хочешь обвинить меня в том, что увидел? Вперед. Поступай так же, как поступал всегда – вини других.

Хаджар попытался подняться, но сил хватало лишь на то, чтобы дышать и держать открытыми свинцовые веки.

Голем опустился рядом с ним на корточки. Теперь он был так близок, что Хаджар чувствовал на своем лице горячее бычье дыхание.

– Признай, это, Хаджар Дархан, признай уже правду.

– Какую? – донесся хрип из человеческой глотки.

– Такую, что в твоих бедах не повинен никто, кроме тебя, – ответил монстр. – Тогда, в детстве, если бы ты был сильнее, разве бы погибла твоя мать? Разве Примус смог бы вырвать её сердце? Нет. Но ты был слаб.

– Я был ребенком!

– Ты был воином! – рев голема был настолько сокрушительным, что треснули даже те колонны, которым повезло уцелеть за время “битвы”. – Воин не бывает ребенком! Воин не бывает мужчиной или женщиной! Воин это не человек! Воин – это путь! Путь, которому ты никогда не следовал!

– Я… я всегда… ему… следовал.

– Никогда! – один лишь этот трубный глас едва было не выбил из Хаджара остатки духа. –Вспомни свою жизнь, мальчишка! Когда ты ему следовал?! Когда хитростью забрался на плац Мастера? Когда ты не спас своих отца и мать? Когда смотрел на то, как ради тебя жертвует жизнью жена твоего брата? Или когда ты испугался правды, которая могла навсегда оставить тебя одиноким? Ты лишь боишься и бежишь, бежишь и боишься. А воин не трус! Воин не убегает! Не сгибается! Не отступает! Воин сражается до тех пор, пока не останется самого последнего врага – его самого! И, победив себя, воин продолжает свой путь! Вот, что значит, быть воином. А ты лишь жалкий трус.