Путь, которым Хаджар мог пойти в любой момент. Вот только в этом не было ни чести, ни уж, тем более, соблюдения законов гостеприимства.

К тому же, если деревни отказывались использовать единственный источник стабильного дохода - шахты рудника, то этому должна была быть причина.

Если бы Хаджар и Том, используя волю, отправили насильно всех этих людей на добычу камня, то кто знает - может быть все они погибли бы внутри каменоломен. И, в результате, не было бы ни породы, ни людей для её добычи.

- Могу я сделать тебе деловое предложение, Гобен?

Староста, понимая, что теперь начинается серьезный разговор, отложил трубку и, сцепив руки замком, посмотрел в глаза Хаджару. Он видел много людей за свою жизнь.

Какие-то из них были отчаянными авантюристами, другие - дрожащими трусами. Одни спокойны как океаны, другие бегали взглядом не хуже крыс.

Но еще никогда он не видел такого взгляда, как у человека, сидящего напротив. Казалось, что он смотрит в глаза не живому существу, а чему-то… неосязаемому. Как если бы он смотрел на плывущие по небу облака или пытался разглядеть ветер.

- Попробуй, Хаджар.

- Если мы избавимся от той нечисти, которая захватила ваш рудник, то вы поможете нам в добыче материала для Сухашима?

Староста ответил не сразу.

- Зачем нам это?

Том вновь едва было открыл рот, но Хаджар в очередной раз слегка толкнул его потоком воли.

- Пойми нас, Хаджар, мы обычные крестьяне и работяги. Мы пашем землю, валим лес, пасем наши стада. Мы живем спокойной, мягкой жизнью. Женщины греют нам постель, а мы заботимся о них по мере наших сил. Даже оружия в наших землях ты найдешь с трудом.

- Это так, Гобен. Но времена меняются. Идет война с Ласканом.

- И когда она закончится, то никому, как и всегда, не будет дела до Сухашима, - староста, несмотря на жизнь в деревни, не был так глуп, каким его видел Том. - Если хочешь потратить свое золото, Хаджар, закопай его где-нибудь и нарисуй карту - пусть дети развлекутся поиском клада. Нам оно ни к чему.

Хаджар кинул быстрый взгляд на увесистый кошель, лежащий в центре столешницы. Затем он перевел взгляд на молодую жену Гобена.

Девушка прижимала ребенка к себе чуть крепче, чем следовало.

Он посмотрел и на старшего сына. Тот сжимал спинку отцовского стула так сильно, что белели костяшки.

Они боялись.

Как боялся и староста.