Возможно именно она и являлась тем самым поводком. Потому что кто они без него, если не дикие звери, жаждущие лицезреть как один сильный мира сего, спустит с пьедестала другого.
И это даст, пусть на краткий миг, почувствовать себя сильнее. Не тому, кто опустит топор на шею, а всей толпе. Ведь глава целого клана падет на их глазах. А они будут жить дальше. Значит они сильнее.
Хаджар уже видел такое.
На своей родине.
Когда, в образе покрытого гнойниками, безногого уродца бродил среди жителей города. Он помнил, как солдаты Примуса погубили старика и мальчишку лишь за то, что те украли небольшую краюху хлеба.
Вся суть власти заключалась в этих двух сценах.
Хаджар посмотрел дальше, на север. Куда уходили дороги, бегущие от города.
Странно, но кроме как в мире людей, он больше нигде не сталкивался с властью. Природа не карала тебя за то, что ты украл у неё коренья или ягоды. Зверь не хотел тебя сожрать, если ты нарушил границу его территорий и не встретил его, когда тот был голоден.
Но даже если так — зверь мог сожрать тебя только если ты был слабже.
Ну или медленно бегал.
Иными словами — сам стал виновником своей же смерти, отнесясь к миру и жизни проще, чем следовало.
Было в этом что-то такое, над чем Хаджар был бы не прочь поразмышлять во время медитации.
— Все готово? — спросил Шенси у подоспевшего Алестана.
— Да, — кивнул юноша. — гном смог провести наших людей в город. Они в толпе. Узнаете по белым нашивкам на плащах.
Хаджар посмотрел на площадь. Среди тысяч столпившихся адептов, он смог заметить несколько рассредоточенных в толпе бойцов с белыми заплатками на плащах.
— Тогда по моему сигналу, Хаджар, выходишь на сцену.
— Хорошо.
Они стояли, спрятанные среди потоков ветра, и наблюдали. Толпа постепенно стихала. Сам факт томительного ожидания был для них лучше всякого оперетива.
Многие гадали, будет ли молить о пощади прославленный воин. Или о том, срубит ли палач, уже наточивший топор и намывший деревянную чурку, голову одним ударом.
— Ведут, — Густаф указал рукой на открывшиеся ворота на территорию.