— Когда это случилось? — голос Антахара надламывается. Он смотрит вперед — на Синтариль, да будто не видит ее.

— Не так давно. Селлас и Тадас решили избавиться от него.

— Братья?

Он готов вновь опуститься на землю, но опирается о широкий ствол дерева и просто наклоняется вперед. Антахар еще совсем молод — ему, может, столько же Половин, сколько и мне. Это особенно заметно сейчас — когда испуганное лицо освещает яркое пламя. Самриэль тяжело дышит. Видать, когда дом покидал, надеялся, что ничего не изменится. А теперь винит себя за то, что не сделал и не сказал. Уж сколько подобных историй слышала — все диву даюсь, насколько глупыми могут быть люди. Ведь, если они чего-то не видят, вовсе не значит, что этого не происходит.

— Тебя не было дома несколько Эс’алавар, Лаурэль, — холодно бросает Синтариль. — Но отец все равно надеялся, что ты одумаешься и вернешься.

— Синтариль… ва, — срывается с его губ.

Ва. Я не могу сдержать улыбку. Короткая приставка на языке народа моего отца переводится как «сестрица». Я так и не смогла приучить Миру произносить ее, хотя и пыталась. Новый сожитель матери старался искоренить все галлерийские слова, которые она употребляла. Мерзкий урод.

— Порченый товар, саахит. — Синтариль берет Сатори за подбородок и поднимает ее голову, точно выбирает ездовое животное. — За нее я не дала бы ни тэнги. На мешок промокшего зерна не обменяла бы.

— Откуда взялись такие мысли?

— Так ей же тридцать с небольшим Половин. — Она медленно проводит языком по губам и опускает белые, точно усыпанные снегом ресницы. — И она все еще жива. Как зовут тебя, дитя?

Рыжая девочка молчит. Видимо, дерзить может только мне. И то не всегда.

— Сатори, — отвечает за нее Зенки и встает по правую руку от меня.

— Разговаривать она, стало быть, не может, — тихо произносит Синтариль.

Она будто бы с пустотой общается. Слова не обращены ни к кому из нас.

— М… могу! — Как только рыжая девочка подает голос, тут же краснеет, а глаза серые слезами наполняются.

Бледная ладонь галлерийки касается ее груди, затем опускается ниже — на ребра. Судя по изменившемуся выражению лица Сатори, ей больно. Пальцы нажимают так, будто пытаются проникнуть сквозь платье, под кожу. Но рыжая девочка не кричит. Просто дрожит чуть сильнее.

— Родители не берегли совсем? — Синтариль ощупывает предплечья, локти, запястья — на них она задерживается чуть дольше.

— Как же нет? — почти неслышно говорит Сатори. — Маменька и папенька любили меня.

— Тогда что же? — На лице не отражается ни единой эмоции. — Случайно так вышло?

Сатори мотает головой. Я и не понимаю, о чем речь. Только обстановка становится все более напряженной.

— Неужто сама? — Синтариль отводит взгляд. — Глупая девочка. Подумать только: ломать себя, чтоб только кто другой, чужой, не добрался и больно не сделал. Тебя всю жизнь готовили к этому, а как пришло время, стало страшно?

— Страшно было с самого начала. Да кто ж не испугается, когда узнает, что умереть должен? Когда с самого детства твердят, что ты важен, ты нужен. Меня точно скот откармливали, чтобы потом забить в праздник. — Сатори хватается за зеленую юбку. — И никто никогда не спросит, что я чувствую. Я же… особенная. Это… должно радовать, так ведь?

Она улыбается. Розовые губы кривятся, и даже мне удается почувствовать, как ей было дерьмово. Настолько, что она… кажется, ломала свое тело, чтобы только не дать до него добраться.

— Сатори. — Синтариль проводит по ее волосам и кивает. — Как ты себя чувствуешь?

Я впервые вижу, как она рыдает, — громко, надрывно. Как сжимает кого-то в своих объятьях. Сатори держалась долго. И наконец может позволить себе выплакаться.

Синтариль шепчет ей добрые слова, ведет ближе к огню — туда, где теплее. А я все еще стою на месте, опираясь на плечо Дио, и пытаюсь понять: что же, мать вашу, только что произошло?

…Вскоре мне объясняют, что Синтариль — капитан стражи тоу’руна и его внебрачная дочь — желала найти Вещающего Инимсэт, чтобы продлить жизнь своему господину. Да только «товар» не поспел вовремя. А Самриэль Антахар, который взял в качестве нового имени отрывок из детского стишка, — последний из рода, и именно он должен занять место отца. У него просто нет выбора. Он вернется в столицу. Живым или мертвым.

— Лаурэль! — Синтариль жестом подзывает его к себе.

Ах, да, на самом деле он — Лаурэль Трэво. Так назвала его мать. Судя по всему, сына она не очень сильно любила, ага. Это имя чаще девкам дают. А еще он, как и всякий богатей, носит наследственное родовое имя. В отличие от Синтариль. В отличие от каждого из нас. Простой люд такой роскоши не знает.

Я довольствуюсь сочетанием двух слов.

Дио — названием пещеры, в которой родился.

Гарольд — тем тоу, где прошла почти вся его жизнь.

Поэтому так странно сидеть у костра рядом с обезображенным престолонаследником и старательно делать вид, что мы ничем не отличаемся, ага.

— Ты почти не изменилась, — сухо бросает Антахар.

Он все еще пытается прийти в себя. Трет ладонями лицо, пялится в ночное небо и что-то бормочет. Лишь иногда роняет пару бессвязных фраз, которые обычно обращены к сестре.

— Зато ты ужасно выглядишь. — Синтариль переводит на него взгляд, не переставая водить гребнем по волосам рыжей девочки. — Кстати, Ахан проспорил мне два су. Ты не сдох.

Тянусь за лепешкой и, пока никто не видит, улыбаюсь: а девчонка-то не промах. Улыбается и Самриэль, но как-то бесцветно. Смотрит на перепачканные ладони, сжимает пальцы в кулаки и вновь поджимает губы. Хочет что-то сказать, да не может.

— Он будет рад тебя видеть, — выдыхает Синтариль.

Она плетет Сатори косу. Рыжая девочка, вытянув тонкие бледные ноги, сидит, запрокинув голову, и молча наслаждается подобной заботой. Я ни разу не видела, чтобы она расчесывалась или ходила к водоему умыться. Привыкла, видать, что кто-то делает это за нее.

— Ахан-варро? — удивляется Самриэль.

— Да. Он тебя не слишком жалует. Потому что ты… — она пожимает плечами, но так и не находит нужных слов, — это ты, Лаурэль. Ты слабый бесхарактерный мальчишка, который заигрался. Ты не чтишь наши традиции, а хранитель для тебя — просто способ заработка.

Наверное, чем дальше, тем сильнее Антахару хочется провалиться. Оказаться в Пак’аш. Но, кажется, даже там сестрица сможет найти способ достать его.

— Но ты все еще подходишь на роль тоу’руна куда больше, чем я.

— Но это ты вела переговоры! — не выдерживает Самриэль. — Ты в курсе всего, что творится в тоу! Ты руководила военными операциями! Да ты впервые отправилась в бой, когда тебе было двадцать шесть Половин. Двадцать шесть, Синтариль-ва! Я смотрел на тебя и не понимал: как? Как ты это делаешь? Мне всегда хотелось стать хоть немного похожим на тебя! Но…

Она улыбается уголком губ.

— Я рада, что ты не стал.

Она оплетает кончик косы белой лентой и показывает Сатори. Та прижимает его к щеке и закрывает глаза. Она не благодарит, но все понятно и так. Рыжая девочка рада. Рыжая девочка снова плачет. И Синтариль, словно заботливая мамочка, прижимает ее к себе и вытирает слезы рукавом. Вот дерьмо! Это трогает даже меня. Да я только что чуть лепешкой не подавилась — настолько мило они смотрятся со стороны.

— Послушай! — Решаюсь встрять в разговор. Я уже могу нормально сидеть, ходить и, наверное, даже танцевать, но все равно предпочитаю опираться на Дио. Он не против — и мне этого достаточно. — И нужна тебе такая жизнь? Скажи: ты до конца своих дней хочешь чистить чужие карманы? Чести в этом нет, ага.

— А тебе? — Антахар не знает, что ответить. Поэтому тянет время.

— У нас и выбора-то нет. — Хлопаю по плечу Торре, тот скалит зубы и кивает. — Я ушла из дома. Дио и Зенки — тоже. А у Сатори его и вовсе не стало. Мы не меняли лучшую жизнь на худшую. Просто пытались выкарабкаться из навалившегося дерьма. Нам некуда податься. Что до Гарольда… он просто старый.

— На твоем месте, девочка моя, я бы молчал.

Лиат легонько бьет меня толстой книгой по голове и улыбается. А я почему-то улыбаюсь в ответ. И в наступившей тишине каждый из тех, кто собрался у костра, вдруг понимает: это приключение последнее. Ведь Гарольду необходимо было лишь доставить товар, а остальные просто удачно подвернулись под руку. Мы больше не нужны. Ни для чего.

Дио сжимает мое плечо, а Зенки отламывает еще один кусок лепешки и кладет мне на колени. Смешно даже: будто бы эти двое мысли читают. И хотят подбодрить. Только от этого становится тошно.

Ведь я — не Сатори. Я сама причесываюсь и плету себе косы, стираю одежду и добываю пропитание. И если меня оставить одну, не пропаду. К чему вся эта жалость? И почему, дери их, они пытаются утешить именно меня?

Любое путешествие заканчивается, даже самое долгое. Некоторые говорят, после этого внутри образуется пустота, которую необходимо чем-нибудь заполнить, например, новым приключением. Я же раздумываю о том, сколько буду получать, если останусь одна. Придется браться за то, что попроще. И вновь выступать в тавернах. Довольно неплохой вариант.

Гарольд наверняка вернет монету с печатью гильдии. Или вышвырнет ее в озеро. Он все-таки загадочный. Загадочные люди любят делать глупости с таинственным видом. А потом думай, чего они этим сказать хотели.