Поначалу и не понимаю, что происходит, когда в таверну вваливаются здоровенные детины в пластинчатой броне с алебардами наперевес. Не понимаю и когда замолкают присутствующие: если в помещение входят вооруженные люди, многие предпочитают вести себя тихо. Я, например, в такие моменты высматриваю, где можно спрятаться да через какие выходы сбежать.
А затем является Бор. В это время я уже в который раз исполняю песню о неверности его супружницы. Не знаю, насколько суть правдива, но мотив такой бодрый, что сам из-под пальцев льется, и остановиться сразу попросту невозможно. Даже когда человек, которого ты оскорбляешь под музыку да в рифму, смотрит прямо на тебя.
Оказывается, он красив. Как и все чистокровные кириан. Высокий, ладно сложенный, с властным взглядом. Белый плащ, напоминающий крылья, делает его еще более похожим на Парящих. А вот тонкие брови и зачесанные назад светлые волосы — на дамочку.
Он просит меня не петь, только играть. В любой другой момент я наверняка согласилась бы: все-таки ради того, чтобы карман не пустовал, я готова на многое. Но вместо этого закрываю глаза, растягиваю в улыбке губы, выкрашенные темно-зеленой краской, и протяжно вздыхаю.
Я знаю, что меня не казнят за песню: не в этой деревеньке, не в этом тоу. Зато, оказывается, никто не запрещает без лишних слов вышвырнуть из таверны меня, а следом — и мой тимбас, лишь чудом не заехав мне по макушке. Инструмент недовольно звенит, но остается целым. Расстроенные струны можно будет подтянуть — к моей радости, ни одна не порвалась. Все-таки подобные траты не входят в планы человека, в карманах которого так же пусто, как и в желудке.
Поднимаюсь на колени, трясу упавшими на лицо волосами и стираю со щеки грязь. Мимо проходят люди. Проходит и инхиль Гвальдар Бор в окружении стражей. Те посмеиваются, кивают в мою сторону, пытаются придумать чего пообиднее, ага. Да только в пустые головы не приходит ничего умнее, чем сравнить мой внешний вид с моим же словарным запасом. А чего я ожидала? Они должны покой охранять, ага. Для такого нужно быть чуть умнее дворовой собаки, чтобы не только различать своих и чужих, но и делать из этого какие-то выводы. И с пола не жрать.
Жду, когда стражи скроются с глаз. Подтягиваю инструмент к себе, закидываю за спину, поправляю ремень и тут — ладонь вижу. Бледную, аккуратную, с длинными тонкими пальцами. Поднимаю голову, а на меня глаза темные глядят. Удивленно так, с сочувствием.
— Не сильно ушиблась?
— Не привыкать. — Отталкиваю ладонь и поднимаюсь без помощи. — Малыш Зенки.
Не ожидал, что
— Убери! — Отмахиваюсь и вижу на пальцах пятна зеленые. Вновь обращаюсь к Зенки, но на сей раз вожу подушечками по своей щеке: — Совсем дерьмово выгляжу?
Он убирает следы рукавом, затем стирает краску с губ. Говорит, так лучше, говорит, у меня красивая улыбка. И продолжает стоять рядом. Точно задался целью вывести меня из себя самым быстрым способом. Да только после Бора вряд ли у кого это получится.
Скалю зубы, обнажаю клыки острые — кажется, Зенки понравилось именно это, — и обхожу его. Мне, конечно, нужны деньги, но не настолько, чтобы ради них терпеть компанию застенчивого мальчика, у которого даже имени-то нет. На прощанье и не говорю ничего.
Поскорее бы покинуть это место. Перетянуть струны, нанести правильный узор на лицо и направиться в столицу. И нет мне никакого дела до Бора и его стражей, ведь там я смогу заработать куда больше, чем в маленькой невзрачной деревушке. И для этого мне даже не придется петь.
По дороге хватаю лежащий на чьем-то подоконнике пирог. Кажется, его только что испекли; румяная корочка так и пышет жаром. От ягодного аромата начинает сводить живот: я не ела со вчерашнего дня. В предыдущей деревне я стащила в таверне что-то похожее на печеные корнеплоды. Дрянь та еще, но в тот момент мне было наплевать на вкус. Теперь у меня хотя бы есть кое-что получше. А в Аркватте вскоре станет больше на одного человека, желающего мне сгнить. Зато, если ума хватит, он сделает жизненно важный, хоть и очевидный вывод: не следует без присмотра вещи оставлять.
Ускоряю шаг, направляюсь к лесу. Там можно будет разделать пирог, перетянуть струны и отсидеться, пока какая-то добрая хозяюшка сыплет проклятьями и пытается понять, что за негодяй не постеснялся обокрасть честного человека. А у негодяя просто нет денег. И совести. Ему же потом еще и возвращаться: напрямую через Аркватту путь до столицы ближе.
Леса-то тут густые. Приятно даже, усевшись под дерево, обнаружить у ног оранжевые ягоды яровики. Они еще совсем небольшие — и не углядишь за высокой травой и крупными листьями. Срываю одну, закидываю в рот и довольно жмурюсь: недозрелая, кислая, а семена под тонкой кожицей настолько мелкие, что между зубов застревают. Яровика мне нравится именно такой, только нечасто отведать удается: для этого нужно в леса выбираться с корзиной. Как в детстве с матерью, а йотом — и с Миру, которая из-за недуга часто принимала за ягоды маленьких жуков с яркими спинками. Хватала их в ладоши, бежала ко мне, спотыкалась.
Я достаю кинжал, кладу на колени пирог и собираюсь отрезать внушительный кусок, когда меня отвлекают. Мне не дают покоя даже тут — в лесу, где, казалось бы, не должно быть никого: охотники уходят глубже, на запад. Так близко к Аркватте могут находиться лишь маленькие дети.
Он идет мне навстречу. Судя по тому, что рассказывают об этих созданиях люди, он явно не пирог почуял. Убираю оружие — в бою с таким вряд ли пригодится — и опираюсь руками о землю. Уж лучше буду голодной, но живой.
Он вдруг останавливается в нескольких шагах от меня. Прислоняется плечом к дереву и скидывает с головы плащ цвета сухого песка. А волосы-то у него черные. Никогда бы не подумала, что у пещерных такие могут быть — густые, вьющиеся. Вот дерьмо! Даже мне захотелось до них дотронуться. Всегда казалось, они белыми должны быть, редкими, похожими на облепившие лицо водоросли.
Пещерный на голову-две выше меня. Не самый крупный: в книгах-то писано, что иные особи высотой в два человеческих роста. А этот, видать, болел в детстве. Только чтобы мною полакомиться, хватит и такого.
Он улыбается, показывая острые зубы — до отвращения ровные. Я вновь сравниваю его с сородичами, которых видела только на страницах да слышала описания. Они, поверьте, те еще твари — здоровые, сгорбленные, с длинными ручищами и маленькими тупыми красными глазами. Впрочем, глаза у того, который мне попался, тоже красные, тоже тупые. Но, как мне кажется, добрые.
— Я Дио. — Он наклоняет голову и тянет следующие слова: — Из Торре.
— Я рада. Уходи.
Мне кажется, он сыт. Потому что он все еще не грызет мою ногу.
Дио из Торре — и кто научил его так коряво выражаться? — не без интереса рассматривает меня и поигрывает мышцами. Эта привычка начинает раздражать сразу же: ну не получается у меня есть, когда рядом стоит полуголый мужик, который явно хочет, чтобы я им полюбовалась. Что я ему на это отвечу? «Хороший мальчик»? Так Миру говорила большой бездомной собаке, которая каталась перед ней по земле. Потом гладила, и животное успокаивалось.
— Ты почему злая?
Видно, что слова с трудом даются. А еще видно, что оставлять меня одну он не намеревается.
— Потому что давно не ела. И потому что… — рычу сквозь зубы: не обучали меня доносить настолько очевидные вещи. — Ты питаешься людьми. — Указываю на Дио пальцем, а потом стучу костяшками по груди: — а я себе нужна. Нравлюсь я себе. Понимаешь?
— Пирог… — пещерный едва заметно кивает на угощение, которое лежит на моих коленях, — с потрохами?
Понимаю: не собирается убивать. Не интересую я его, ни в качестве женщины, ни в качестве трапезы. И почему-то становится даже обидно, ага. А ведь, казалось бы, моя жизнь вне опасности, радоваться надо.
— С ягодами вроде. — Протыкаю пальцем еще теплую корочку и все же решаю уточнить: — а ты людей совсем не ешь?
Дио морщится и отворачивается. Ягодному пирогу — это видно по выражению лица пещерного — явно не хватает мяса.
— Когда ешь людей, они не хотят принимать тебя. — Торре складывает ладони вместе. — Рядом.
— Удивительно, да? — Смеюсь и облизываю подушечку. Как я и думала: сладкий, с кислинкой, отдает какими-то травами. Вернуться бы да сказать хозяюшке, чтобы пироги не поганила. Да не хочется скалкой по хребту получить.