Снага, который, казалось, родился раньше Гримнира, наблюдал, как тот плюнул на лезвие своего длинного сакса и провел точильным камнем по его лезвию. Скрежет и шипение стали перекрывали треск огня.

— Значит, здесь нет ни дня, ни ночи? — спросил Гримнир.

Снага поворошил костер палкой.

— Только этот жалкий полумрак. Иногда из-за дыма и гари в Муспельхейме тучи сгущаются, и для разнообразия наступает настоящая ночь. Но, как говорится, это такая же редкость, как золотые волосы на заднице.

Гримнир указал на небо своим саксом:

— Тогда что же это такое, а? Уж не солнце ли это, ты, червяк?

Блартунга хихикнул, затем умолк, виновато взглянув на Снагу. Высокий парень выдавил из себя редкую полуулыбку.

— Здесь, внизу, нет солнца, длиннозуб. Это свет из Миров Наверху, в ветвях Старого Ясеня.

— Иггдрасиля, — ответил Гримнир.

— Вот тебе еще кое-что, — сказал Снага. — Здесь тоже нет ни севера, ни юга. Настронд — остров. Расположен посреди чертова озера; Источник Хвергельмир питает озеро, а озеро питает реку Гьёлль. В ту сторону, — юноша указал обугленной палкой на свет, которым был отмечен древний Иггдрасиль, — мы называем «к Дереву». В другую — «к Корню». Потому что на том конце острова есть корень Старого Ясеня, выступающий как плато. На этой стороне есть линия холмов. Другая сторона спускается к вонючим болотам.

Гримнир кивнул:

— И на этом корне находится большой зал нашего народа, да?

Слабая полуулыбка Снаги вернулась; Блартунга, стоявший рядом с ним, хихикнул.

— Один из них. Теперь их — сколько там? — четыре? И только два — настоящие чертоги, по правде говоря. Скрелингсалр Лютра, расположенный на холмах в центре острова, и Ярдвегур, чертог Храуднира и его народа, расположенный на болотах. Ульфсстадир, Волчья обитель, — это крепость на вершине холма к Дереву, где Балегир и Кьялланди правят на равных. Последний, тот, что находится на Корне, называется Каунхеймр — теперь это город, правильный и пристойный. Манаварг правит им вместе с Истинными Сынами, теми каунарами, которые погибли, сражаясь с асами в Железном лесу. Они презирают скрелингов, которые бежали из той битвы и спрятались в Мидгарде. Твоего старого папашу, в первую очередь.

— Яйца Имира! — прорычал Гримнир. — Неужели все, чему научил меня этот старый пьяница Гиф, неправда?

Снага пожал худыми плечами.

— Та милая песенка, которую ты пел, была написана каким-то беднягой, нога которого никогда не ступала на берег Настронда. Он никогда не стоял на оконечности острова, в свете Старого Ясеня, и не смотрел через воду на холодные стены Хельхейма. Не поднимался по Тысяче ступенек на вершину Корня, самую высокую точку Настронда, просто чтобы посмотреть, что ведет к Источнику Хвергельмир, где берет начало Река трупов. Но, клянусь Имиром, теперь он это сделал, так?

Гримнир погрузился в молчание. Он плюнул на лезвие, и скрежет стали о камень возобновился. Через мгновение он поднял глаза и спросил:

— Где ваш народ, а? К какому из этих залов принадлежите вы, крысы?

— Ни к одному из них, — ответил Снага. — Я, Блартунга, маленькая Кётт, вон там, и еще десятка два других… мы те, кого вы называете скрагами[4]. Мы на самом дне кучи отбросов. Мы умерли детьми и остаемся детьми. Слишком маленькие, чтобы сражаться в строю, и никто из нас не хочет быть рабами, так что, по их мнению, мы просто бесполезные рты. Иногда крупные парни нанимают нас, чтобы мы расправились с соперниками или пополнили их ряды бойцами, прежде чем они отправятся в бой. Обычно, однако, мы просто подстерегаем их и забираем добычу. Или же они выслеживают нас и убивают, как собак.

Гримнир в последний раз провел точильным камнем по лезвию, затем тщательно обтер его о штанину, прежде чем вложить в ножны. Он был обнажен по пояс, его грудь была покрыта шрамами и татуировками, тонкие мышцы соединялись с костями и узловатыми хрящами.

— А когда вы умираете где-нибудь здесь? Что тогда?

Снага и Блартунга обменялись злобными ухмылками.

— Мы похожи на тех ульфхеднаров, ага? На тех маленьких игрушечных воинов Одина, которых забрали с поля боя, где они погибли, и засунули в эту дыру, Вальхаллу! Мы пьем, сражаемся и умираем, как и они. И, как и они, мы возвращаемся как новенькие. Это не легкая прогулка. Ты чувствуешь прикосновение каждого клинка, поцелуй каждого наконечника копья и стрелы. Быть убитым — это больно, длиннозуб. Не позволяй этим парням в залах убеждать тебя в обратном. Ты узнаешь, кто тебя убил, и захочешь немного отплатить, когда вернешься, запомни мои слова. Но таков наш путь, верно?

На губах Гримнира медленно появилась улыбка. Он посмотрел на них троих, как волк смотрит на свою добычу.

— О, да, это по-нашему, маленькая крыса. Что насчет еды? Кто контролирует мясо и медовуху?

— Послушай себя, — сказал Снага. — Ты говоришь как какой-нибудь высокопоставленный генерал, планирующий вторжение.

Гримнир наклонился вперед.

— Фо! Мне нравится знать, откуда я получу еду в следующий раз и чью задницу я должен поцеловать, чтобы ее получить! Ты и твоя Кошка, может, и достаточно опытные охотники, чтобы подстрелить пару поросят, но этот неумеха, — Гримнир ткнул пальцем в Блартунгу, — не производит впечатления каунара, умеющего приготовить эль. И это заставляет меня задуматься, где ты, маленькая свинья, его взял?

Снага прищурился.

— Иногда большие парни платят нам продуктами, которые мы не можем достать, особенно это касается народа Лютра в Скрелингсалре. Элем, медовухой, маслом и сыром. Мы приносим им диких кабанов и оленей, может быть, пару кроликов или немного болотных цыплят для обмена, или же добываем их другим способом. Мы, скраги, часто видим и слышим то, чего не должны, то тут, то там, и мы быстро делимся этим, если это значит, что в этом есть что-то для нас.

— Нар! Хитрые маленькие ублюдки! — Гримнир взял у Блартунги сапоги, натянул их и встал. Его гамбезон, некогда черный стеганый хлопок, покрытый ржавыми пятнами и все еще местами отсыревший, висел рядом с костром. Гамбезон он тоже надел. — Когда я устроюсь в Ульфсстадире, найдите меня. У меня найдется работа для всех вас, запомните мои слова. — Следующей он надел турецкую кольчугу. В отличие от прежних хауберков, этот Гримнир натягивал на себя как тяжелый плащ; по всей длине его украшали пряжки из меди и кожи, а грудь и живот укрепляли пластины из покрытой эмалью бронзы, каждая из которых была покрыта непостижимыми рунами сарацинского Востока. После этого он застегнул свой оружейный пояс, повесив на бедра топор и длинный сакс. — Клянусь Имиром, я отплачу вам за гостеприимство тем же.

Первый намек на то, что ветер принес неприятности, дала Кётт, которая с шипением проснулась. Вздрогнув, Блартунга вскочил на ноги. Снага тоже поднялся. Гримнир посмотрел на Кётт, чьи ножи сверкали в свете костра. Кошка нюхала, сверкая красными глазами. Гримнир тоже уловил запах — приторно-сладкий запах духов.

— Что это? — спросил Гримнир.

— Он здесь, да? — пробормотал Снага, взглянув в сторону Кётт. — Сколльвальд?

Кошка кивнула.

И из-за света костра Гримнир услышал раскат дикого смеха…

2 СКРАГ-ЛОРД

2 СКРАГ-ЛОРД

— Твой маленький питомец хорош, Снага, — произнес чей-то голос. — Очень хорош. Моему отцу не помешал бы такой охотник. Мы могли бы договориться о цене, ты и я.

— Кётт не продается, — ответил Снага. Его взгляд метался от Кошки к Гримниру и обратно.

В поле зрения появилась фигура. Гримнир увидел высокого каунара, стройного и мускулистого, как датский разбойник. У новоприбывшего были длинные черные волосы, причесанные, надушенные и скрепленные кольцом из кованого железа. Он был более смуглым, чем Гримнир, надменным и жестоким, и носил редкую среди своего народа короткую остроконечную бороду, собранную на концах бусинкой из резной кости. Он опирался на тяжелое копье с зазубренным наконечником; под роскошным красным плащом блестела кольчуга.

Новоприбывший снова рассмеялся.

— Все продается, маленький Снага. — Он оглядел Гримнира с ног до головы, и его губы искривились от неприкрытого презрения. — Все.

— Сколько стоит тряпье, которое на тебе надето, негодяй? — прорычал Гримнир.

Пришелец едва заметно сплюнул.

— Я разберусь с тобой через минуту, скрелинг, — сказал он; обращаясь к Снаге, он добавил: — Я пришел за гельтом, ты, грязный скраг! И я говорил тебе, что мой отец претендует на эту землю. Она была подарена ему самим королем Манаваргом. Так что, если ты и твоя маленькая банда свиней хотите на ней жить, платите гельт!

Хотя Снаге не хватало веса и мускулов, он не был лишен мужества. Он выпрямился во весь рост и посмотрел на новоприбывшего с решительной усмешкой на губах:

— И я говорил тебе, Сколльвальд, что твой драгоценный Манаварг не имеет никаких прав на эту землю, так что не ему ее отдавать! Ни твоему старому отцу, никому! Этот участок находится под защитой Лютра! Мы тебе ни хрена не заплатим!

Гримнир заметил, что улыбка Сколльвальда ни на секунду не угасла. Даже когда он двигался, выбросив вперед руку, словно разжимающуюся пружину, на его лице, обрамленном нелепой бородой, играла все та же снисходительная улыбка. Его копье метнулось вперед, маленькая Кётт отскочила в сторону, но Блартунга — толстый Блартунга — не был ни таким быстрым, ни таким удачливым. Копье Сколльвальда пронзило ткань, плоть и кости; тяжелый наконечник ударил Блартунгу в бок, заставив его с воплем агонии упасть на колени. Однако, прежде чем Снага или Кётт успели нанести ответный удар, Сколльвальд резко повернул копье и отвел его назад, с наконечника капала черная кровь. Он направил его на двух оставшихся скрагов.