На просеке ближе к реке стояло несколько сотен коней. Видимо, сюда их всех привели, и наших, и трофейных. Было их прямо много, огромный табун. Может даже тысяча уже, а может, и больше. Столько, признаться, ни разу я не видел. Даже у отца, еще в советское время, когда совсем юным был, в колхозе. А здесь — не сосчитать. Часть низкорослых — татарских, а часть более крупных.

Там тоже были люди — стерегли, кормили, поили, пасли. Травы здесь не так чтобы много оказалось, но вот камыша прилично. Правда, его приходилось рубить и скирдовать, чтобы животные не лезли в болотину. Сильно пострадали заросли реки от такого большого количества скакунов, оказавшихся здесь единовременно. Нужно завтра уводить все это поголовье к Воронежу, там ставить на постой частями вокруг города под охраной и холопов подключать к уходу.

Пока войско тренируется, кони должны находиться вблизи и есть вдосталь.

Дальше от казацкого лагеря справа, ближе к густому лесу приметил я, что пара десятков человек копают. Рыли они могилы. Еще несколько десятков таскали туда тела. Конские туши, коих здесь было мало, заносили в лагерь, там их, видимо, разделывали, снимали шкуры, вялили мясо. Не пропадать же такому добру. А людские, видимо, татар, отправляли, предварительно раздев, в братскую могилу.

Мы двигались вниз.

— Побегу, народ соберу, чтобы прямо все, все, все! — Заорал Васька. Помчался вниз. — Ух, а! — Еще громче кричал. — Браты казаки! Воевода велик! Говорить с нами будет! Собирайся, народ! Браты!

М-да, еще шесть сотен людей, которых я поведу на север. Удвоение моего воинства, если на то пошло. Только вот, насколько надежны они? Дело покажет.

Шел вперед, раздумывал, над тем, что в тереме было. Получалось оно все в целом то хорошо, только за союз с Нижним Новгородом опасения были и за серебро. Атаман полковых казаков из головы не выходил.

Спустились. Казаки встречали полукругом, сходились, смотрели чуть вверх.

Я замер на пологом склоне, взирал, получается, сверху, метров с десяти на все это воинство, собравшееся подле меня.

— Здравия вам, браты казаки!

— И тебе, воевода! — Загудели сотни глоток. — У… А… Здорово… Здравия… Здоровеньки былы.

Приходилось драть глотку чтобы все собравшиеся пять сотен слышали хорошо и внятно. Не переспрашивали и не дурили потом.

— Говорить пришел! Хочу вас! И атамана вашего! На север вести! К Москве!

Вновь загалдели.

— Любо! Любо!

— А за кОго? По што?

— Тебя садИть? Любо! Воеводу в цари! Он внук! Законный! Любо!

Я поморщился. Докатились, уже каждый казак любого мало-мальски удачливого предводителя родичем Ивана Грозного именует. До чего Смута довела.

— Тихо! — Руку поднял. — Тихо, браты!

Толпа замолкла.

— Скажу! А вы дослушайте! — Набрал в легкие больше воздуха. — Хочу я! Чтобы вся земля! Вся русская! Собором, сходом! Царя выбрала! Не люб мне Василий! Не люб и Дмитрий! И Ляхи! и Татары! И Шведы! Сильный! Славный! Крепкий! Царь нам нужен! Избранный землей!

— Дело говоришь! Любо!

Казаки, в отличие от атаманов восприняли новость как-то ощутимо легче, быстрее и лучше. Может быть, в их головах, непривычных к интригам и сложным противостояниям, все выглядело проще. Придем, двоих царьков свалим, своего поставим. Да еще пограбим, а может, и приживем чего.

— Славно! Но, раз так! То закон! Не грабим! Не жжем! Атамана слушаем, как бога! Что сказал — то закон! Добычу воинскую! Всю! Сдаем!

Здесь народ загудел, загалдел, кое-кто даже за сабли хвататься начал. А ради чего воевать то, если добычу сдавать. Все понятно, с казаками вольными, как и думал, сложнее будет, чем с воронежцами. Не готовы они просто так с добычей расстаться.

— Тихо! Тихо! — Выкрикнул я что есть сил и люди замолчали.

— Жалование платить буду! Посчитать надо! Неделю дайте! Приду к вам! Скажу!

Казаки переглядывались.

— А еще! Всех раненных! И кого атаман изберет! Для дозора! Здесь оставлю! В поместье! Воронеж с юга подпирать! Пока к Москве идем! Ваша земля это!

— Любо! Воевода наш! — Кричала часть толпы.

— А как же трофеи! Не отдадим! Наше это! Кому оно!

— По трофеям! Воронеж всех снаряжает! Полки собираем! Чтобы биться лучше! Чтобы все как один! Пикинеры! Стрельцы! Всадники латные! Всадники легкие! Неделю дайте! Браты! Только татар били! Через неделю! Все скажу!

— Вот и мы скажем! Потом! А пока! Любо! Воеводу хотим! На Москву! Ляхов бить! На кол!

Кого толпа призывала сажать на кол, затерялось в общем потоке гомона. Мнения явно разделились. То, что я требовал сдавать добычу, им не нравилось, но в остальном все устраивало. Идти воевать за меня они были готовы.

— Давай так! Браты! Кто за! По правую руку! Кто против, по левую! Не держу никого!

Братья Чершенские неспешно двинулись направо от меня. Поддержали. Первыми показали всем, за кого атаманы и о чем они договорились в остроге.

Толпа загудела.

— Коли за мной идете! Клятву потребую! Землей и верой! Что царя поставим! Сильного! И я перед вами! В этом! Поклянусь! Коленопреклоненно! Чтобы земли коснуться! В ней вся сила! В ней мы все! В Земле Русской!

Людское море бушевало, гудело, галдело, но преимущественно качнулось направо. Почти все, кроме небольшого отряда человек в сорок присоединились к атаману и его брату. Стали по правую руку.

Ясно. Те, что остались добычей делиться не хотят. Или это оппозиция Чершенским? Может, стоит их здесь как раз, и оставить, дозорными. Но, с другой стороны, опасно. Спрошу, что атаман о них думает. Потом решу.

— А вы чего, браты⁈ Сами по себе⁈

— Мы, воевода, не дворяне. — Вперед выступил молодой казак. Хорошо, богато в сравнении с иными, одетый. — Это они за землю бьются. А мы, народ вольный. На то и казаки мы. Мы за веру православную сюда пришли, татар побили. За тобой пойдем, коль добыча будет. Почто себе ты ее всю забрать решил? Почто обычай нарушаешь?

— Надо так, казак! Чтобы больше людей снарядить, вооружить. Чтобы Дмитрия и Василия одолеть. А потом ляхов и шведов. Чтобы царя поставить сильного и чтобы за ним сила была могучая. — Смотрел ему в глаза. — Не себе беру, а в казну, в арсенал, чтобы выдавать тем, кому надо.

Стоящие за спиной этого молодого казака переглядывались, перешептывались.

— Обычай другой. Да и кто славен, тот сам себе все добудет. А то неудачлив, в землю ляжет.

— Твое слово. Твоя правда. Но подле меня, такому как ты не место.

— Гонишь. — Усмехнулся молодой казак. — Говорят, мастер ты на саблях биться. Давай так, коли победишь, то с тобой пойду, служить буду как пес. А моя возьмет, отдашь мне землю Жука и добычу всю оставишь, что унести смогу. Да еще коня своего со всем имуществом, что на нем.

Казаки загалдели. Видано ли какой-то десятник, вряд ли он был даже есаулом, на бой воеводу вызывает. Как же человек, руководящий всего несколькими, осмелился на такое.

Тренко с Яковом за моей спиной напряглись. Но Григорий толкнул своего односельчанина, промолвил тихо, но я все равно услышал.

— Ты же видел, что Игорь умеет. Он там в Чертовицком только пол силы показал.

Яков на него уставился, а тот только головой покачал, добавил:

— Мы тут такое творили, собрат. — Хмыкнул. — Казаку конец.

Да, через многое мы с Григорием прошли, верил он в меня, да и я в себя.

— Все мы люди служилые! От боя не откажусь. — Усмехнулся я. — Тащи саблю, казак. Гляну, на что ты способен.

Двинулся на него, вытащил свою.

Вокруг народ огибал нас полукругом, переговаривался.

— Не убей дурака нашего! Воевода славный! — Заорал Васька Чершенский. — Богом прошу! Пощади! Молодой! Резвый! Но… Ой дурак! Ой дурак! На кого руку поднял. Ой, на кого.

Остальные косились на него. Обсуждали, как же это, воевода и простой какой-то лихой их десятник будут биться. Видано ли. Все хотели посмотреть. Толкались, ворчали.

Встал в позицию. Ждал, изучал противника.

— Хитро. Вижу опытный ты воин. Слухи о тебе-то ходят страшные. — Оскалился казак.

— Нападай. — Я был холоден и готов к уловкам.

Он дернулся вперед, шаг, другой, сабля в руке двигалась, покачивалась. Обмануть хочет. В позицию не вставал, ноги танцевали, но не так уверенно, как это должно делаться. Он был хорошим воином, хорошим бойцом, возможно, физически даже превосходил меня и оказался тренирован, крепок. Но… Техника в это время она была на моей стороне. Я прочел десятки книг, к этому моменту еще не написанных, а также в свое время изучил сотни вариантов и приемов. Нравилось мне с клинком работать. С саблей больше всего, легкой шашкой. Меньше с палашом, рапирой, мечом.

На моей стороне был усвоенный опыт десятков поколений. А на его, только боевой задор да бесконечная лихая отвага.

Он ударил резко, думал, я не ожидаю. Встретил его легкой защитой терцией, сбил клинок. Решил поиграть. Атаковал, он отбился, мы обменялись ударами. Кто быстрее, кто шустрее. Я видел, что он пока не понимает, что я бьюсь не в полную силу, а так, показухой занимаюсь. Рубился, скалился, но уйти от обмена ударами никак не мог. Я навязывал ему ту манеру боя своей скоростью, какую хотел.

Удар в левую щеку, защита примой. Раз-два, раз-два, повторить, пока не выучишь. Он не успевал, терял напор. Ноги подводили казака. Хотел уйти от этой игры, но не мог. Я все время наседал, был рядом и атаковал в одно и то же место так, чтобы ему оставалось на возврате атаковать тоже единообразно.

Со стороны зрелищно, красиво, звонко. Рубка, сеча.