Морозов сжал под столом кулаки так, что побелели костяшки. Ему хотелось вышвырнуть этого наглеца из своего кабинета. Но он не мог. Бестужев был не просто посетителем. Он был одним из столпов, на которых держалось финансовое благополучие «Белого Покрова».

— Я приложу все усилия для улучшения ситуации, Алексей Петрович, — его голос был ровным, без тени эмоций.

— Надеюсь, — граф поднялся, давая понять, что эта тема закрыта. — Ладно, хватит об этом. Я пришёл не только ругаться. Как там тот молодой человек, которого я вам сосватал после инцидента в «Серебряном Кресте»? Пирогов, кажется?

Морозов напрягся ещё сильнее. Пирогов. Эта фамилия в последнее время вызывала у него только головную боль. Он ожидал от него чего угодно — новой жалобы, известия о скандале…

— Работает, — осторожно ответил Морозов. — Он в патологоанатомическом отделении. Весьма… своеобразный специалист.

Бестужев нахмурился. Его добродушное настроение мгновенно испарилось.

— В морге? — переспросил он, и в его голосе прозвучал холодный металл. — Позвольте, Морозов. Я присылаю в вашу клинику человека, который спас мне жизнь, а вы отправляете его работать с трупами? У меня всё больше и больше сомнений в вашей компетентности.

— Я… — начал было Морозов, пытаясь найти оправдание, — таковы были обстоятельства…

— Не утруждайтесь, — оборвал его Бестужев, поднимаясь с кресла. — Я сам найду дорогу. Надеюсь, в подвале вашей клиники не так грязно, как в её управлении.

Он вышел, оставив Морозова одного, с лицом, побагровевшим от сдерживаемой ярости. Старый лис Бестужев и молодой волчонок Пирогов. Что этим двоим нужно друг от друга? И почему у него такое плохое предчувствие, что эта встреча не сулит клинике ничего хорошего?

«Нужно срочно с этим что-то делать, — решил Морозов, с силой хватая трубку внутреннего телефона. — Нужно выяснить, во что опять успел вляпаться Пирогов. И почему все дороги в этой клинике теперь ведут к нему».

* * *

Оставив Воронцову на попечение реаниматологов, я спустился в свои подвальные владения. После суеты реанимации и истерики Золотовой прохладный воздух морга действовал почти как успокоительное.

Здесь царили тишина и порядок. Мир, где всё уже случилось и ничего нельзя изменить. Никаких капризов, никакой паники. Только холодная, честная правда.

Доктор Мёртвый сидел за своим столом, изучая какие-то документы при свете настольной лампы. Увидев меня, он, не поднимая головы, демонстративно посмотрел на большие настенные часы.

— Пирогов. Три часа дня, — его голос был сух как старый пергамент. — Ваша смена в мире мёртвых началась час назад. Живые так сильно вас задержали?

— Они очень не хотели отпускать, — ответил я, снимая верхний халат и надевая свой рабочий, прорезиненный фартук. — Пришлось проявить настойчивость.

— Мудрость, достойная философа, — заметил он, наконец откладывая документы и посмотрев на меня поверх очков. — Но, к сожалению, наш мир не так идеален. Пока родственники требуют тела для похорон, а следователи из городской управы — результаты вскрытий, даже у мёртвых есть свои обязанности. Так что извольте не философствовать, а работать.

Он встал и подвёл меня к дальнему столу, на котором под простынёй проглядывалась фигура человека.

— Специально для вас приберёг нечто… изысканное, — сказал он, и в его голосе прозвучали нотки гурмана, представляющего редкое блюдо. Он откинул ткань с таким жестом, с каким сомелье открывает бутылку старого, коллекционного вина. — Молодой человек, двадцать восемь лет. Доставлен сегодня утром. Предварительная причина смерти неясна.

Я взглянул на тело — и сразу понял, почему Мёртвый назвал случай интересным.

Это был настоящий медицинский ребус. Синюшность губ и точечные кровоизлияния на белках глаз кричали об асфиксии — удушении. Но при этом на шее была чёткая, глубокая странгуляционная борозда, характерная для повешения. А неестественное, скрюченное положение левой руки и гримаса боли, застывшая на лице, прямо намекали на острый коронарный синдром — сердечный приступ.

Его пытались отравить, повесить и довести до инфаркта одновременно? Абсурд.

— Матрёшка смертей, — произнес я, натягивая перчатки.

— Простите? — Мёртвый приподнял бровь. — Любопытная метафора. Поясните.

— Множественные, противоречащие друг другу причины смерти, наслоившиеся одна на другую, — пояснил я, беря в руки скальпель. — Как матрёшка. Нужно аккуратно разобрать по слоям, чтобы найти самую первую, самую маленькую куклу — истинную причину.

Активировав некро-зрение, я увидел то, что и ожидал. Но картина превзошла мои самые смелые предположения.

Потоки смерти в его теле не просто переплетались, они создавали сложный, почти красивый тёмный узор. Три разных «почерка» умирания, три разных временных слоя, наложенных друг на друга с почти хирургической точностью.

Сначала — яд, медленно парализующий нервную систему. Затем, когда он был ещё жив, но уже полностью беспомощен — петля. И в самый последний момент — мощный, целенаправленный магический удар по сердцу.

Это было не убийство. Это была казнь. Тщательно спланированная, почти ритуальная. И убийца хотел, чтобы мы увидели именно это. Он не прятал следы. Он оставлял послание. И моя задача теперь — прочитать его.

Тяжелый секционный нож в моих руках двигался легко и уверенно. Первый Y-образный разрез и поехали… Я был не врачом, а исследователем, читающим последнюю, самую честную страницу в книге жизни этого человека.

Лёгкие действительно показали признаки отёка, характерные для удушения. Но желудок преподнёс сюрприз. Когда я вскрыл его, в нос ударил резкий, горьковатый запах. Я взял пробу содержимого желудка на стекло. Даже без химического анализа было понятно.

— Стрихнин, — констатировал я. — Классический, почти театральный яд. Судя по концентрации запаха, доза была смертельной.

— Значит, отравление? — спросил Мёртвый, с интересом наблюдая за моей работой. — Но это не объясняет странгуляционную борозду.

— Именно, — кивнул я. — А ещё это не объясняет вот это.

Я перешёл к сердцу.

— Смотрите. Обширный разрыв миокарда в области левого желудочка. Классический инфаркт, — моё некро-зрение и временные маркеры на тканях дают чёткую картину. — Инфаркт случился первым. Затем, пока он умирал, агонизируя, кто-то влил ему в горло яд. А когда и это не сработало достаточно быстро — его удушили. Три разных способа убить одного человека.

— Кто-то очень, очень хотел его смерти, — заметил Мёртвый.

— Или несколько человек одновременно, — добавил я, продолжая работу.

С каждым слоем смерти, который вскрывал, я чувствовал, как тёмная энергия втекает в меня. Не просто вливается, а… резонирует. Три смерти в одном теле создали уникальный энергетический коктейль, который питал мою истинную природу.

Это было как выпить бокал выдержанного, терпкого вина после долгой жажды. Я чувствовал, как возвращается не просто сила, а контроль.

К концу вскрытия я чувствовал себя значительно сильнее, чем за все последние дни. Но для полноценного её применения было пока еще очень рано.

— Блестящая работа, Пирогов, — похвалил Мёртвый, когда я закончил. — Отчёт напишете?

— Разумеется, — кивнул я, снимая окровавленные перчатки.

В этот момент дверь секционной приоткрылась, и в щель просунулась голова Семёныча.

— Всеволод Кириллович, можно вас на минутку? Там из управы приехали.

Мёртвый, бросив учтивый кивок, вышел, оставив меня наедине с телом.

Я начал приводить его в порядок для выдачи родственникам, когда заметил кое-что странное. На безымянном пальце покойного был чёткий, глубокий след от кольца, говорящий о том, что он носил его годами. Но самого кольца не было.

Уже собирался проверить опись личных вещей, как Нюхль, до этого дремавший невидимой тенью у меня в кармане, выскользнул наружу. Он подбежал к Семёнычу, который как раз вернулся в секционную, и ловким, отточенным движением вытащил из его кармана маленькое золотое кольцо.

Затем он подкатил его к моим ногам и с гордым видом посмотрел на меня. «Хозяин, смотри, что я нашёл!»

— А от тебя ничто не спрячется, маленький телепат, — мысленно произнес я, потрепав его по голове. — Теперь всё ясно.

Семёныч, не заметив меня за стеллажом с инструментами, подошёл к телу. Огляделся по сторонам и полез в карман халата. Не найдя там кольца, он начал панически себя обыскивать.

— Тяжело возвращать украденное, Семёныч? — спросил я, выходя из-за стеллажа.

Он подпрыгнул, как ошпаренный, и выронил из рук таз с водой.

— Ты чего подкрадываешься, ирод! — взвизгнул он. — Сердце чуть не остановилось!

— Интересное хобби у вас, — я поднял с пола кольцо и рассмотрел его на свету. — Обирать мертвецов. Кольца, часы, золотые зубы, может быть? Мелкий, но стабильный доход?

Его лицо из красного стало серым.

— Я не… это не то, что ты думаешь… я просто… нашёл…

— Просто крадёте у тех, кто не может пожаловаться, — закончил я за него.

— Да ты не понимаешь! — он перешёл в наступление. — У меня семья! Внуки! На мою зарплату не проживёшь! А этим, — он махнул рукой на тело, — им уже всё равно!

— Их родственникам будет не всё равно, когда они не найдут фамильное кольцо, — заметил я.

Семёныч сузил глаза.

— Ты что, донести на меня хочешь? Так я тоже не промах! Я вижу, что ты делаешь! Ты не простой лекарь! От тебя мертвяками несёт за версту!