Мотив пока был неясен. Этот неудачник-студент не обладал ни деньгами, ни влиянием. Значит, дело было в чём-то другом. В знаниях, которые он мог случайно получить, или в тайне, свидетелем которой он стал. Артефакт, который может убить человека, оставив его похожим на пьяного — это не игрушка. Это оружие. И кто-то из этой парочки не побоялся его применить.

Я посмотрел на Ольгу. Она всё ещё дрожала, глядя на меня с ужасом. Она — ключ. И я этот ключ поверну.

— Мы с Варварой пытались их остановить, клянусь! — слёзы потекли по её щекам, оставляя тёмные дорожки на бледной коже. Она уже не пыталась их сдерживать. Плотина прорвалась. — Но они нас не слушали. Особенно мой брат. Пётр вообще вёл себя как-то… странно. Раньше он всегда ко мне прислушивался, а тут был словно сам не свой, одержимый этой идиотской идеей. Я подумала об этом только сейчас. Тогда была слишком пьяна, чтобы что-то понять.

«Брат вёл себя странно». Интересно. Возможно, он был не инициатором, а инструментом? Или находился под чьим-то влиянием?

Я достал из кармана упаковку салфеток и протянул Ольге. Она молча кивнула с благодарностью и принялась утирать слезы.

А за другими столами уже раздавались шепотки. За нами пристально наблюдали. Но мы говорили достаточно тихо, чтобы зеваки не услышали разговор.

— И вы просто ушли? — спросил я, мой голос был ровным, без тени сочувствия. Мне нужны были факты, а не её эмоции.

— Они присыпали тебя землёй — совсем чуть-чуть, для вида — и мы ушли, — она всхлипнула. — Все думали, что ты просто проснёшься через час, отряхнёшься и догонишь нас. Но ты… ты не пришёл. А утром все разъехались, и мы решили, что ты просто обиделся и уехал домой, не попрощавшись.

Милая, почти пасторальная история. Группа пьяных студентов случайно похоронила своего однокурсника. Классика жанра. Только вот «артефакт», который, по её же словам, притащил Лесков, никак не вписывался в эту картину. Это была не случайность. Это было спланированное действие, замаскированное под пьяную глупость.

— Значит, главные действующие лица — ваш брат Пётр и Николай Лесков, — я подвёл итог. Это был не вопрос, а вердикт.

Она молча, испуганно кивнула.

— Они оба поступили в «Белый Покров»?

— Только Пётр, — она вытерла слёзы тыльной стороной ладони. — Он сейчас в отоларингологии.

Ухо-горло-нос. Забавно. Специалист по тому, что можно услышать и сказать. Возможно, он действительно знает больше, чем кажется.

— А Колю не взяли, — продолжила она. — Он теперь работает в «Серебряном Кресте».

О, как интересно. Тот самый «Серебряный Крест», где заведует мой старый знакомый Гавриил Петрович, который так «любезно» вышвырнул меня, а потом направил сюда. Мир тесен. И полон удобных совпадений. Стоит навестить их обоих. Но начну с того, кто ближе.

— Спасибо за откровенность, Ольга, — я поднялся из-за стола, давая ей понять, что допрос окончен. — Ты мне очень помогла.

От неё больше ничего не добьёшься. Она рассказала всё, что помнила, вывернув свою душу наизнанку.

Да и времени терять больше нельзя. В Сосуде тридцать четыре процента. Расход никто не отменял. Пора было возвращаться к работе. И к планированию.

Но в её рассказе была одна нестыковка. При нашей первой встрече, здесь, в «Белом Покрове», Варвара посмотрела на меня так, словно увидела призрака. «Я думала, ты умер!» — прошептала она тогда. Не «пропал», не «обиделся и уехал», а именно «умер». Это значит, она знала или подозревала нечто большее, чем просто пьяный «розыгрыш».

Судя по состоянию Ольги, она выложила мне всю правду, как она её помнит. Она не врала. А вот её подруга Варвара, похоже, была куда хитрее и осведомлённее.

Значит, у меня три цели. Пётр. Николай. И Варвара. Но сначала — пациенты. Живые. И, надеюсь, очень благодарные.

Я оставил Ольгу наедине с мыслями. Её проблемы меня больше не волновали. Я получил то, что хотел — имена и направление для дальнейшего расследования. Теперь — работа. Я направился обратно в ординаторскую, мысленно переключаясь с тайн прошлого на загадки настоящего.

Ординаторская была почти пуста — обеденный перерыв был в самом разгаре. Лишь несколько врачей сидели по углам, уткнувшись в свои бумаги.

Я сел за свободный терминал. Компьютерная система клиники, основанная на гибриде магии и технологии, работала на удивление шустро. Я приложил палец к сканеру, который тускло вспыхнул зелёным, идентифицируя меня, и на экране всплыл список моих сегодняшних пациентов.

— Как его там… Аркадий Синявин, точно, — сказал я, открывая электронную карту больного от Сомова.

Результаты анализов, которые я назначил всего пару часов назад при осмотре пациента, уже были загружены в систему. Медсёстры в процедурном кабинете сработали оперативно — провели пациента по всем процедурам без лишних задержек. Я открыл первый файл.

ЭКГ, как я и ожидал, была идеальной. Ровный синусовый ритм, нормальная электрическая ось сердца. Никаких признаков ишемии или аритмии. Сердце работало как швейцарские часы. Значит, острую сердечную патологию можно было смело вычёркивать из списка подозреваемых.

А вот рентген лёгких заставил меня нахмуриться.

Снимок был… грязным. «Диффузное снижение прозрачности лёгочных полей по типу матового стекла», — гласило заключение рентгенолога. Туманная, обтекаемая формулировка, за которой могло скрываться что угодно.

Атипичная пневмония? Редкий архивный грибок, вызвавший альвеолит? Или что-то совсем другое, что не укладывалось в стандартные протоколы?

Я открыл общий анализ крови.

Он предсказуемо кричал о мощном воспалительном процессе. СОЭ — скорость оседания эритроцитов, старый, но надёжный маркер. И лейкоциты тоже зашкаливали.

Волков, увидев эти цифры, наверняка начал бы радостно кричать: «Это инфекция! Я же говорил!» И немедленно назначил бы парню убойную дозу антибиотиков широкого спектра. Примитивный, топорный подход.

Биохимия только добавляла тумана в и без того неясную картину. Повышенный С-реактивный белок — ещё один неспецифический маркер воспаления. Но при этом печёночные ферменты и почечные показатели были в идеальной норме, что исключало системный токсический удар по внутренним органам. Картина не складывалась.

Посевы крови на стерильность ещё не пришли, на это требовалось несколько дней. Но я и не рассчитывал на них.

Итак, что мы имеем?

Я откинулся на спинку стула.

Системное воспаление, поражающее в первую очередь лёгкие, но без чёткого инфекционного агента, который можно было бы идентифицировать. Мутная картина не только в ауре, но и во вполне материальных анализах.

Это похоже на то, как организм воюет с призраком — тратит все свои ресурсы, мобилизует все армии, но не может нанести удар по конкретной, видимой цели.

Лабораторные данные дали мне направление, но не дали ответа. Проблема явно была в лёгких. Значит, нужно было вернуться к источнику.

Вернуться к пациенту. Послушать его ещё раз. Возможно, при первичном осмотре отвлечённый странной, «грязной» аурой, я упустил какой-то важный, едва уловимый хрип или ослабление дыхания в определённой зоне.

Иногда уши, натренированные — более точный инструмент, чем самый дорогой и современный рентгеновский аппарат.

По дороге к палате Синявина мои мысли вернулись к вчерашнему фиаско хирургов.

Пациент наверняка уже пришёл в себя после операции. И, конечно же, рассыпался в благодарностях хирургам, которые чуть не отправили его на тот свет. А я, истинный спаситель, не получил ни единого процента Живы.

Вопиющая несправедливость, которая требовала исправления.

Нужно будет зайти к нему. Ненавязчиво. Представиться, спросить о самочувствии, «случайно» упомянуть пару деталей операции, которые мог знать только тот, кто был в курсе истинного диагноза. Лёгкий намёк, который заставит его задуматься. Благодарность можно получить и постфактум. Но сначала — Синявин. А потом займёмся восстановлением справедливости.

Но как только я об этом подумал, из-за угла навстречу мне вышел Сомов.

— Пирогов! Вот вы где! Я вас ищу!

Догадываюсь о чем он хочет поговорить… А мне сейчас совсем не до этого.

Я не сбавил шага и, сделав лёгкий манёвр, обогнул его, намереваясь пойти дальше. Сейчас у меня имелось несколько срочных дел.

— Извините, Пётр Александрович, спешу к пациенту.

И я не врал. Судя по анализам, состояние пациента стремительно ухудшается.

Сомов сильно удивился моей бесцеремонности, но быстро оправился и пошёл следом, нагоняя меня.

— Подождите! — его голос звучал напряжённо. — Речь о вчерашнем инциденте в хирургии! С графом Акропольским! Я требую, чтобы вы больше никогда так не делали!

Ага, конечно, разбежался. «Больше так не делай». Буду спасать, если мне это будет выгодно. И плевать я хотел на ваши протоколы.

— Я вас слушаю, — сказал я вслух, продолжая идти. — То есть вы предлагаете в следующий раз дать пациенту умереть?

Просто потому, что эти дипломированные идиоты не могут отличить аневризму от несварения желудка.

— Я такого не говорил! — Сомов почти перешёл на бег, чтобы не отставать. — Но есть же регламенты! Протоколы! Вы не можете просто так врываться в операционную!

Я резко остановился, заставив его почти врезаться в меня.

— Пётр Александрович, есть регламенты, а есть здравый смысл. Так пускай ваши хвалёные хирурги для начала научатся работать по этим самым регламентам, и тогда мне не придётся делать за них их работу.