— Конечно, помогу, Ольга, — я взял папку. — Давай посмотрим.

Ольга присела на стул рядом — гораздо ближе, чем того требовал профессиональный этикет. Я чувствовал запах её духов — что-то цветочное, сладкое и навязчивое.

Всё это я уже проходил. И не раз.

В моей прошлой жизни придворные дамы и жрицы тёмных культов устраивали куда более изощрённые интриги за моё внимание.

Правда, там ставки были выше — земли, титулы, вечная жизнь. А здесь? Внимание провинциального врача-бастарда?

Хотя… нужно отдать им должное. Ещё пару дней назад они обе дрались за этого идиота Волкова, а сегодня уже переключились на меня. Впрочем, женское непостоянство — это аксиома, не требующая доказательств.

Я быстро пробежался по анализам.

— Банальный холецистит, — сказал я, показывая ей на показатели билирубина. — Воспаление желчного пузыря. Вот, смотрите, УЗИ подтверждает. Ничего сложного. Диета, спазмолитики, и через неделю будет как новенькая.

Она слушала, глядя мне прямо в глаза и кивая чаще, чем было необходимо.

— Спасибо, ты так хорошо всё объясняешь! — проворковала она, возвращаясь на своё место и бросая победный взгляд на Варвару.

Теперь уже Варя смотрела на неё с плохо скрываемой злостью. Её пальцы сжали ручку так, что побелели костяшки.

Я вернулся к своему учебнику, к загадке Воронцовой.

Карциноидный синдром… Приливы, диарея, бронхоспазм… поражение сердца… Всё сходилось. Но почему, чёрт возьми, у неё был острый почечный криз? Это не вписывалось в классическую картину.

Я перелистнул страницу, потом ещё одну. И вот оно. Мелким шрифтом, в разделе «Редкие осложнения».

Глава 21

Глава 21

«…массивный выброс вазоактивных веществ (серотонина, гистамина, брадикинина) во время карциноидного криза может вызывать резкий спазм почечных артерий, что приводит к острой ишемии почек и, как следствие, к развитию острой почечной недостаточности…» — гласил учебник.

Вот оно что. Бинго.

Опухоль есть. Сомнений не осталось. Просто мы её пока не нашли, потому что она слишком маленькая или спряталась в нетипичном, труднодоступном для УЗИ месте — в стенке тонкого кишечника или в мелких бронхах.

Теперь, когда я знал врага в лицо, план действий был ясен.

Во-первых, нужно было получить подтверждение. Для этого требовались специфические, дорогостоящие анализы: хромогранин А в крови и, самое главное, анализ на продукты распада серотонина в суточной моче.

Но для анализа мочи нужна была сама моча, а у Воронцовой — полная анурия.

Замкнутый круг.

Я с шумом закрыл тяжёлый том. Теория была, но для практики требовалась поддержка начальства. Без разрешения Сомова я не смог бы назначить такое экспериментальное, неподтверждённое анализами лечение.

— Ладно, девочки, мне пора, — я встал, обращаясь сразу к обеим. — У меня пациентка с почечной недостаточностью. Дела не ждут.

Я обернулся и поймал их взгляды.

Ольга смотрела на меня с влажным обожанием, словно я был святым мучеником, идущим на костёр ради спасения человечества. Варвара же, наоборот, смотрела с хищным, обжигающим интересом, как будто оценивала дорогой и редкий экспонат.

Каждая, я был уверен, уже мысленно приписала мой будущий подвиг на свой счёт.

С ума сошли обе, что ли? Похоже, я перестарался с их вербовкой. Ну и отлично. Лишним не будет.

Одна видит во мне героя-любовника, другая — рыцаря без страха и упрёка. А я просто иду за своей порцией Живы. Какая проза.

Пусть думают что хотят. У меня есть дела поважнее их девичьих фантазий.

Кабинет Сомова находился на этом же этаже, дальше по коридору.

Я постучал и, не дожидаясь ответа, вошёл. Он сидел за столом, изучая какие-то бумаги. Выглядел уставшим. День у него, как и у меня, явно не задался.

— Пирогов? Что-то случилось? — удивлённо вскинул бровь Сомов.

— У Воронцовой карциноидный синдром, — медленно произнес я без предисловий. — Редчайшая опухоль. Её отказ почек — не самостоятельное заболевание. Это следствие массивного выброса вазоактивных веществ. Это карциноидный криз.

Сомов отложил бумаги и посмотрел на меня поверх очков.

— Пирогов, это очень серьёзное заявление. И на чём основан ваш диагноз?

Я подошёл к его столу и начал перечислять, загибая пальцы:

— Клиническая картина. Первое: приливы, тахикардия и бронхоспазм в анамнезе. Второе: фиброзное утолщение трикуспидального клапана на ЭхоКГ. Третье: острый почечный криз без видимых причин. Всё это — классические, хоть и редкие, проявления карциноида.

— Но прямых доказательств, анализов, подтверждающих это, у вас нет?

— Для анализов нужна моча. А у неё, как вы должно быть уже известно, полная анурия. Мы не можем ждать, пока она умрёт, чтобы подтвердить диагноз на вскрытии. Я, конечно, её вскрою. Но виноваты в её смерти будете вы.

И в том, что я не получу Живу, тоже!

Сомов покачал головой.

— Пирогов, вы предлагаете лечить редчайшую, почти мифическую болезнь, основываясь на одной лишь своей интуиции! Это безответственно! Если вы ошибётесь, а вы, скорее всего, ошибётесь, нас с вами съедят заживо. И Морозов, и покровители Воронцовой!

— Моя интуиция — это всё, что у нас есть, пока она не умерла, — я наклонился вперёд, опираясь руками о его стол. — Пётр Александрович, дайте мне разрешение на введение октреотида. Это синтетический аналог гормона соматостатина. Он не лечит саму опухоль, но он блокирует выброс серотонина и других гормонов. Если я прав — почки заработают в течение часа. Если я ошибаюсь…

— Если вы ошибаетесь?

— Если я ошибаюсь, можете увольнять меня в ту же секунду. Я напишу заявление по собственному желанию и возьму всю вину на себя. Вы будете чисты.

Повисла тяжёлая тишина.

Сомов смотрел на меня, взвешивая на невидимых весах риски. С одной стороны — его карьера, репутация клиники, гнев Морозова. С другой — жизнь пациентки и моя сумасшедшая, но на удивление логичная теория.

Давай, Пётр Александрович. Ты же видишь, что я прав. Просто рискни. Поверь в чудо ещё раз.

— Хорошо, — наконец сказал он, и этот выдох был полон усталости и решимости. — Я беру всю ответственность на себя. Готовьте препарат. Но, Пирогов… — он посмотрел мне прямо в глаза, — … если это не сработает, я вас лично в порошок сотру.

Он не договорил, но посыл был ясен. Увольнение, «чёрная метка» в личном деле, возможно, даже физические проблемы с помощью связей его семьи. Классический набор угроз от облечённого властью человека, загнанного в угол.

Я смотрел на него и не чувствовал ничего, кроме лёгкой скуки.

— Сработает, — я выпрямился. Мой голос был абсолютно уверенным. — Я в этом не сомневаюсь.

Через пятнадцать минут мы были у пациентки. В палате Воронцовой царила напряжённая, почти звенящая тишина. Сомов стоял у окна, скрестив руки на груди, и смотрел на город, но я знал, что все его мысли здесь.

Вошла Лизочка, неся в руках маленький запечатанный контейнер.

— Я всё объяснил Марине Сергеевне, — сказал Сомов, обращаясь к ней, но глядя в окно. — Она в сознании и дала полное согласие на экспериментальное лечение. Препарат будет списан с её личного счёта.

Воронцова слабо кивнула с кровати, её глаза были полны надежды.

Конечно, у женщины, которая содержала на свои деньги целый приют, были средства на любое, даже самое дорогое лекарство. И в элитной клинике, какой был «Белый Покров», такой препарат, разумеется, имелся в аптечном резерве для особых случаев.

Лизочка открыла контейнер и достала маленькую стеклянную ампулу с прозрачной жидкостью. Октреотид. Редкий, безумно дорогой препарат. Цена одной этой дозы равнялась её месячной зарплате, а то и двум. Лекарство для избранных.

Лизочка, бледная, но собранная, готовила препарат. А я… я был абсолютно спокоен. Я сделал свою ставку. Теперь оставалось только дождаться, когда выпадет число.

— Вводите, Елизавета, — приказал я. Мой голос прозвучал слишком громко, как удар гонга. От чего Лизочка немного поёжилась.

Сомов отвернулся от окна, не сводя глаз с пустого пластикового мешка мочеприёмника, который висел у кровати.

Лизочка сделала инъекцию. Всё. Теперь оставалось только ждать. Минуты тянулись, как часы.

Я активировал лёгкое некро-зрение, чтобы наблюдать за процессом изнутри.

Хаотичные, бурлящие потоки энергии вокруг её почек начали медленно успокаиваться. Тугой узел, который перетягивал её жизненные каналы, стал ослабевать.

Препарат работал. Он блокировал гормональную бурю. Но почкам, которые пережили этот «ядерный взрыв», нужно было время, чтобы прийти в себя, «проснуться».

Давай же. Покажи им всем, что моя интуиция стоит больше, чем все их протоколы и анализы.

Резкий, требовательный звонок внутреннего телефона разорвал тишину, заставив всех вздрогнуть. Лизочка сняла трубку.

— Палата двенадцать… Да, он здесь… Одну минуту, передаю.

Она протянула трубку Сомову.

— Да… Слушаю, Александр Борисович… — лицо Сомова напряглось, он выпрямился. — Да, я сейчас у пациентки Воронцовой… Что? Срочно? Понял. Сейчас буду.

Он повесил трубку и повернулся ко мне.

— Меня срочно вызывает Морозов. Не спускайте с неё глаз. Сообщайте мне о любых изменениях.

Морозов. Ну конечно. Как всегда, в самый неподходящий момент. Стоило начаться чему-то действительно важному, как он тут же влезает со своими административными играми. Удивительное чутьё на то, чтобы помешать.

Сомов ушёл, оставив меня с пациенткой и медсестрой. Воронцова лежала с закрытыми глазами, её дыхание было ровным. Октреотид делал своё дело.