Сомов только что дал мне в руки ключ. Я уже знал по опыту, и не только из этого мира: где есть один такой «случайный» рецепт, там, скорее всего, есть и второй, и третий. Нужно только внимательно посмотреть.

Я достал из кармана свой планшет и быстро вошёл в систему учёта назначений.

— Давайте проверим, каким образом наш доктор Волков помогал доблестным хирургам. Просто ради интереса.

Я открыл список пациентов, которых вёл Волков за последний месяц, и начал быстро просматривать его назначения. Мои глаза цеплялись за знакомое слово «промедол».

— Так… Пациентка Иванова, три дня назад. Перелом лучевой кости без смещения. В карте отмечена «умеренная боль». Назначен промедол.

Сомов также судорожно листал свой планшет. Его глаза бегали по строчкам, а лицо мрачнело с каждой секундой.

— Пожилой мужчина, фамилия Зайцев, после планового удаления желчного пузыря. Третьи сутки, состояние стабильное. И снова — промедол! — я зачитал приписку. — С формулировкой «на ночь, чтобы лучше спал».

— Твою мать… — прошептал Сомов, продолжая пролистывать данные на экране. — Он же раздаёт его как аскорбинку.

— Молодая женщина, Кольцова, после диагностической лапароскопии, — я нашёл ещё один случай. — Минимальный болевой синдром. И опять — промедол.

— Пятнадцатое марта… — Сомов замер, его глаза расширились. — Так, а вот это уже интересно. Пациентка Ложкина. Запись медсестры: «Промедол введён внутримышечно согласно назначению доктора Волкова». А подписи самой пациентки в листе учёта наркотических препаратов… нет.

Морозов медленно, очень медленно поднялся из-за стола. Его лицо из бледного стало багровым. Он обошёл стол и подошёл к Волкову. Его голос был тихим, почти перешедший на шёпот, и от этого он пугал гораздо больше, чем любой крик.

— Волков. Ты. Торговал. Наркотиками. В моей клинике?

— Нет! Я… пациенты просили… у них были сильные боли… они умоляли… — лепетал Волков, вжимаясь в кресло.

— Боли от растяжения связок, которые лечатся промедолом⁈ — Морозов почти рычал. — Ты хоть понимаешь, что это значит⁈ Это не просто увольнение! Это проверка из Департамента по контролю за оборотом наркотиков! Уголовное дело! Скандал на всю Империю! Закрытие клиники!

Он резко повернулся ко мне, и его взгляд смягчился.

— Пирогов. Идите. Занимайтесь своими делами. А с вами, — он снова посмотрел на съёжившегося в кресле Волкова, — мы ещё поговорим. Очень долго. И очень обстоятельно. С привлечением службы безопасности.

Я вышел из кабинета, оставив за спиной начало конца карьеры доктора Волкова, с трудом сдерживая довольную улыбку.

Всё вышло даже лучше, чем я планировал. Волков не просто некомпетентен — он криминально некомпетентен.

И глуп.

Дело, конечно, замнут. Не станут доводить до казни. Но после такого пятна в биографии он не то что в нашей клинике — ни в одной больнице этого города работать не сможет. А Морозов… теперь он мне даже обязан. Враг моего врага, как говорится…

Но расслабляться было рано. Старый лис непредсказуем. И то, что он избавился от одной проблемы с моей помощью, не значит, что он не попытается избавиться и от меня, как только я стану ему не нужен.

А сейчас — пора было собирать урожай.

Я направился в палату к тому парню, которого утром вытащил с того света. Он должен был уже очнуться и созреть для того, чтобы щедро поделиться своей благодарностью.

Я вошёл в палату и замер. Парень лежал на кровати, опутанный проводами, подключенный к капельнице, но он… не пришёл в себя. Он был в глубоком, неестественном сне, его грудь мерно вздымалась в такт работе аппарата искусственной вентиляции лёгких.

И ни одна душа не удосужилась мне об этом сообщить. Ну что за людишки. Спасаешь им пациента, а они даже не могут отправить короткое сообщение, чтобы ввести в курс дела.

Я открыл его электронную карту на своём планшете. И всё понял.

Статус: «Постреанимационная болезнь. Гипоксическое поражение ЦНС. Запущен протокол терапевтической гипотермии и нейропротекции». Утверждено: зав. отделением Сомов П. А.

Картина сложилась. После моего ухода парню, очевидно, стало хуже. Нарастала заторможенность, зрачки начали «плавать» — классические признаки отёка мозга после кислородного голодания.

Медсёстры запаниковали и, разумеется, позвонили не мне, стажёру из морга, а его фактическому лечащему врачу. А юридически, по всем бумагам, им был Сомов, как заведующий, принявший пациента в своё отделение.

Он в искусственной коме.

Его мозг целенаправленно охлаждают, чтобы спасти от дальнейшего разрушения. Шансы — пятьдесят на пятьдесят. А это означало одно: Живы мне не видать ещё как минимум несколько дней. Если он вообще очнётся в здравом уме.

Прекрасно…

Я пролистал карту дальше. И наткнулся ещё на одну странность. В графе «контактные лица» — пусто. Ниже — запись дежурной медсестры: «Многочисленные попытки связаться с родителями по указанному в карте номеру не увенчались успехом. Абонент не отвечает».

Странно. Их сын при смерти, а они просто пропали? Я отметил это про себя. Ещё одна загадка в копилку этого безумного дня.

Ладно. С этим парнем пока всё ясно. Нужно ждать результатов его обследования, которые будут только завтра. По Воронцовой — то же самое, результаты её специфических анализов придут не раньше утра. А это значит, что в терапии на сегодня ловить больше нечего.

Значит, можно со спокойной душой отправляться на своё основное место работы. В морг.

Там, по крайней мере, пациенты предсказуемы. И не вводят себя в искусственную кому без предупреждения.

Что ж, доктор Мёртвый, я иду. Надеюсь, сегодня у нас снова будут интересные вскрытия.

Я спустился в морг. Тишина.

Непривычная, полная тишина. Обычно в это время доктор Мёртвый сидел за своим столом, листая какой-нибудь древний фолиант, и бормотал себе под нос проклятия в адрес живых. Но сегодня его кабинет пустовал. Только лампа на столе горела, освещая раскрытую книгу.

Где же он? Впрочем, неважно. Сейчас мне нужна была тишина. И ещё кое-кто…

Я оглядел секционную. Пусто. Холодильная камера? Тоже. Я начал беспокоиться. После моего «отключения» в палате Воронцовой он исчез. Куда он мог деться?

И тут я заметил его. За массивной, гудящей холодильной установкой, в самом тёмном и пыльном углу морга я увидел знакомое, слабое зелёное мерцание. Он прятался.

— Нюхль? — тихо позвал я. — Иди сюда.

Из-за установки медленно, неуверенно высунулась его костяная морда. Он посмотрел на меня, и его зелёные огоньки были тусклыми, полными страха и неуверенности. Он сделал один крошечный шаг и замер, ожидая моей реакции.

— Ко мне, — повторил я, на этот раз твёрже, но не со злобой. — Это приказ.

И тут его словно прорвало. Он издал радостный, скрипучий щелчок, подпрыгнул до самого потолка от счастья и в два молниеносных прыжка оказался у моих ног. Он ловко, как белка, забрался по моей штанине на плечо и с силой уткнулся своей холодной костяной мордой мне в шею.

Я почувствовал, как он мелко дрожит.

Когда мне стало плохо в палате, когда моя Жива упала до нуля, он почувствовал разрыв нашей связи. И испугался.

Испугался, что остался один в этом чужом, враждебном мире. И побежал туда, где ему было безопаснее всего — к мёртвым, в морг. Логично. Вполне логично для создания, сотканного из костей и тёмной магии.

Я осторожно, чтобы не спугнуть, потрепал его по костяному гребню на спине. Твёрдо, но не грубо. Жест, который он понимал лучше любых слов.

— Всё в порядке, малыш, — прошептал я. — Я не умер. Пока что. Ты же знаешь, меня так просто не убьёшь.

И в ответ Нюхль довольно заурчал. Тихий, вибрирующий, абсолютно невозможный звук, который не должна была издавать костяная ящерица. Но мой фамильяр всегда был полон сюрпризов. И я был рад, что он снова со мной. Кажется, в этом проклятом мире у меня всё-таки был один настоящий друг.

— Ладно, хватит нежностей, — я осторожно снял его с плеча и посадил на стол. — Пора работать.

Я сел за стол доктора Мёртвого и принялся разбирать накопившиеся за день бумаги. Рядом, свернувшись калачиком на стопке старых журналов, устроился Нюхль.

В морге царила благодатная тишина.

В журнале поступлений я увидел новую запись, сделанную аккуратным, каллиграфическим почерком Мёртвого: «Иванов И. И., 56 лет, причина смерти — ОКС (острый коронарный синдром), подготовить ко вскрытию. Камера №7».

Я направился к холодильной камере номер семь. Открыл тяжёлую, обитую металлом дверь. Пусто. Проверил соседнюю, восьмую. Тоже. Перепроверил запись в журнале. Камера номер семь. Всё верно.

Странно. Запись есть, а тела нет. Неужели украли? Бред. В морге не воруют покойников. Перепутали бирки? Возможно, но Мёртвый — педант до мозга костей, он таких ошибок не делает.

— Потеряли кого-то, докторишка? — раздался за спиной мерзкий, насмешливый голос.

Семёныч стоял в дверях, уперев руки в бока и ухмыляясь во весь свой беззубый рот.

— А, вот же он! — санитар театрально хлопнул себя по лбу. — Совсем память дырявая стала!

Он прошёл в дальний угол технического помещения за массивный, гудящий компрессор холодильной установки. Сдёрнул старую, грязную простыню — под ней, на ржавой каталке, лежало тело.

— Вот ваш Иванов! Я его временно сюда закатил, пока полы в основном зале мыл. Чтобы не мешался. Совсем из головы вылетело, забыл предупредить!

Семёныч мерзко расхохотался, довольный своей «гениальной» шуткой.