— Пётр Александрович, мне завтра нужен выходной. Есть неотложные дела…

— Берите, — он не глядя махнул рукой, не дослушав меня. — Пирогов, у вас столько переработок за последний месяц, что вы можете смело неделю не появляться. Клиника не развалится.

Я кивнул. Упоминать про завтрашний закрытый приём у графа Бестужева я, разумеется, не стал. Лишние вопросы порождают лишние проблемы, а их в моей жизни и так хватало.

Пусть думает, что я просто хочу выспаться. Чем меньше он знает о моих связях наверху, тем спокойнее мне работается.

Получив полную свободу действий на сегодня и завтра, я первым делом решил разобраться со старыми долгами. Дело Акропольского не давало мне покоя из-за незавершённости.

Я не получил свою плату, и этот факт нарушал гармонию моего мира. Сосуд был освобождён и готов снова накапливать в себе живительную силу.

Палата графа Акропольского Михаила Петровича не пустовала — внутри были только он и сын.

Сам граф, уже не в больничной пижаме, а в шёлковом халате, сидел в глубоком кресле. Рядом с ним стоял мужчина лет тридцати пяти — вылитая копия отца, только без седины в висках и с холодным, цепким взглядом.

— Доктор Пирогов! — Акропольский, заметив меня, попытался подняться навстречу, опираясь на подлокотники. Он снова обрёл себя. Это был не сломленный старик, а хозяин жизни, пусть и временно ослабленный болезнью.

— Сидите, Михаил Петрович. Вам пока нельзя делать резких движений, — остановил его я.

— Я ошибался в вас, Святослав, — его голос хоть и был слабее, чем раньше, снова обрёл властные нотки. Но теперь в нём звучало и что-то новое — искреннее раскаяние. — Ошибался и вёл себя как свинья. Чуть не убил ту девочку-медсестру в припадке… Как только пришёл в себя и мне рассказали, что я натворил, тут же выписал ей компенсацию. Десятилетнее жалованье для этой девочки. И лечение её душевных травм я тоже оплачу. Спасибо вам. За всё.

Что ж… чего еще ждать от купца? Весь смысл жизни в деньгах.

Впрочем, в тот же миг, как он произнёс слово «спасибо», я это почувствовал.

Это была не тихая, тёплая благодарность, как от Воронцовой вчера. Это была мощная, почти обжигающая волна. Горячий, концентрированный поток хлынул в мой Сосуд, заставляя его довольно гудеть.

Это была чистая, концентрированная Жива, очищенная раскаянием. Благодарность не просто за спасённую жизнь, а за возвращённый разум, за избавление от позора. Сосуд с удовольствием впитал эту мощную волну. Двадцать процентов.

Итого сорок — неплохо для начала дня. Долг уплачен.

— Мы вам очень благодарны, доктор, — заговорил младший Акропольский, делая шаг вперёд. — Андрей Михайлович, член попечительского совета этой больницы, — представился он. — Могу я поговорить с вами наедине? Буквально на пару минут.

Я ждал второй, пусть и более слабой волны благодарности от сына. Но — ничего. Абсолютная пустота. Словно я разговаривал с камнем. Ни капли тепла, ни искры признательности. Очень любопытно.

В коридоре Андрей Михайлович сразу перешёл к делу.

— Доктор, я ценю ваше время, поэтому буду краток. Каковы реальные прогнозы? Без всей этой врачебной этики. Сколько отцу осталось?

Это был прямой, безжалостный вопрос бизнесмена, оценивающего сроки завершения «проекта».

— При правильном лечении и соблюдении всех рекомендаций, — ответил я, глядя ему прямо в глаза, — лет двадцать. Минимум.

На долю секунды его лицо дрогнуло. Маска вежливой сыновней озабоченности треснула, и сквозь неё проглянуло чистое, незамутнённое разочарование. Он тут же взял себя в руки, снова натянув вежливую улыбку, но я уже всё увидел.

— Понимаю. Это… это прекрасная новость, — выдавил он. — Нужен ли ему какой-то постоянный уход? Может быть, специализированный санаторий в горах? С лучшими сиделками, чистым воздухом…

Классика жанра. Нетерпеливый наследник.

Он надеялся услышать про год-два, а я подарил его отцу целую жизнь. И теперь он не знает, что с этим подарком делать. «Специализированный санаторий» — какой изящный эвфемизм для «ссылка в золотую клетку, подальше от дел и управления капиталом».

Только вот, я уверен, граф на такое не согласится.

— Вашему отцу нужен покой, отсутствие стрессов и регулярный приём лекарств, — ответил я. — Дома, в привычной обстановке, ему будет лучше всего.

— Ясно, — он слегка поджал губы, явно обдумывая новую долгосрочную стратегию. Затем достал из кармана дорогую визитницу и протянул мне карточку. — Доктор, я вижу, вы человек дела. И очевидно, лучший специалист в этой клинике. Моему отцу повезло, что он попал именно к вам. Я, как член попечительского совета, заинтересован в том, чтобы такие таланты, как вы, получали должную поддержку. Вот моя личная визитка. Если вам что-нибудь понадобится — ресурсы, оборудование, административная поддержка в обход бюрократии — звоните напрямую мне. Я уверен, мы найдём общий язык и сможем быть друг другу полезны.

Он предлагал мне союз. Покровительство. И под «быть полезным» явно подразумевалось своевременное информирование о состоянии его «дорогого» отца.

Я взял карточку. Гладкий, дорогой картон. Контакт не с благодарным родственником, а с его нетерпеливым наследником. Что ж, семейная драма Акропольских может оказаться весьма полезной. Знание — сила, а знание чужих грязных секретов — сила в квадрате. Ещё один рычаг, ещё одна фигура на моей доске.

День становился всё интереснее.

Покинув палату Акропольских, я направился к Ливенталям, но добраться до них, похоже, было не суждено.

— Пирогов! Я повсюду вас ищу! — раздался крик на весь коридор.

Я обернулся.

Маргарита Владимировна Серебрякова перехватила меня у лестницы, ведущей наверх.

Она была прекрасна в своём гневе: щёки раскраснелись, глаза за строгими очками метали молнии, а одна светлая прядь выбилась из её идеальной, тугой причёски. Она даже забавно морщила свой точёный нос от возмущения.

В любой другой ситуации я бы, возможно, даже оценил это зрелище. Разгневанная женщина — это всегда любопытно. Но сейчас у меня были другие планы.

— Слушаю вас, коллега.

— Золотова! Эта ваша… протеже! — выплюнула она. — Эта невыносимая женщина устроила в неврологическом отделении театр одного актёра! Она требует только вас!

Её речь была быстрой, сбивчивой, полной профессионального негодования.

— Пришли результаты её анализов. Разумеется, идеальные, как у олимпийской чемпионки. Я пытаюсь ей это объяснить, составить план дальнейшей симптоматической терапии, а она отказывается что-либо обсуждать без «своего дорогого, единственного и неповторимого доктора Пирогова»!

Я молчал, давая ей выговориться.

— И что вы от меня хотите? — спросил я, когда она сделала паузу, чтобы перевести дух.

Я задал этот вопрос не из любопытства, а чтобы заставить её сформулировать, чего именно она от меня ждёт. Я ставил её в позицию просителя.

— Идите и объясните ей, что я — её лечащий врач! — потребовала она. — Что я — компетентный специалист, а не девочка на побегушках! Убедите её слушать меня! Вы же не хотите до конца её госпитализации бегать к ней по каждому чиху и вздоху?

Я молча смотрел на неё несколько секунд, давая её гневу разбиться о стену моего ледяного спокойствия.

— Во-первых, коллега, сбавьте тон, — произнёс я тихо, но так, что каждое слово звучало как удар хлыста. — Вы не в казарме. Во-вторых, то, что вы не можете найти общий язык со своей пациенткой — это исключительно ваша проблема, а не моя. Мои методы вам известны, ваши — пока не принесли результата. И в-третьих, если вы хотите о чём-то меня попросить, то делайте это как подобает, а не отдавайте приказы.

Она замерла, захлебнувшись воздухом. Её щёки вспыхнули ещё ярче, но теперь уже от унижения, а не от гнева. Она открыла рот, чтобы возразить, но поняла, что возразить ей нечего. Я был прав по всем пунктам.

Она сделала глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки.

— Хорошо, — процедила она сквозь зубы. — Доктор Пирогов. Я прошу вас помочь мне. Пожалуйста.

Вот теперь это был другой разговор.

— Я подумаю над вашей просьбой, — ответил я, наслаждаясь моментом её бессилия. — Пожалуй, я всё-таки поговорю с ней. Но вы пойдёте со мной. И будете молча наблюдать.

Я собирался преподать ей небольшой урок. Не по неврологии. А по куда более сложной и редкой дисциплине — «управление ипохондриками».

— Доктор Пирогов! Наконец-то! — Золотова просияла, как самовар на ярмарке, едва мы с Серебряковой вошли в её палату. — Я уже думала, вы меня совсем бросили! Эта девочка, — она небрежно кивнула на стоявшую рядом Серебрякову, — всё твердит, что я совершенно здорова. Но я же чувствую себя ужасно!

Серебрякова стояла, скрестив руки на груди, её поза была воплощением сдерживаемого профессионального гнева.

Пока я кивал жалобам Золотовой, делая вид, что внимательно слушаю её очередной рассказ о «блуждающих болях», я сделал то, чего не могла сделать моя коллега.

Я пустил тонкую, почти невидимую струйку Живы в её тело, используя её как сверхточное контрастное вещество, которое подсвечивает любые патологии изнутри. И включил некро-зрение.

И вот оно. Большинство её «болей», как я и предполагал, были фантомами, чистой психосоматикой — тёмными, блуждающими сгустками на энергетической карте её тела.

Но в правом подреберье… там было иное. Слабое, но отчётливое «свечение».

Тусклое, тлеющее пятно, которое не имело никакого отношения к её выдуманным мигреням. Вялотекущее, хроническое воспаление стенки желчного пузыря.