Подобно нагретому на солнце каучуку Иш-Чель плавилась. Растекалась, расслаблялась, более не желала сопротивляться.
Он победил.
Вырвал с корнем её тайну, завладел знанием и теперь захочет отыскать дорогу назад на поверхность к сородичам. Сердобольной русалочке на память о себе оставит поцелуй и только!
О, нет, не выйдет.
Сперва Иш-Чель выпьет его досуха, оплетет сетями, как спрут, дотянется своими щупальцами до самых дальних уголков его души. И когда он найдёт способ покинуть этот край, когда вздумает распрощаться с ней, вернуться к побережью к человеческим женщинам — свои сердце и душу навсегда оставит в руках Иш-Чель.
Тланчана точно знала: он был одержим ею как и она им. Он вожделел её, как безумец, но и она вожделела его не меньше. Наверняка, как и любой мужчина, Эстебан хотел быть единственным хозяином её души и тела, но рано или поздно ему придётся выбирать: потерять привычный мир или потерять её.
А ещё, как и любой мужчина, чужеземец не умел просто наслаждаться поцелуем — хотел продолжения. Непроизвольно подавался бёдрами вперёд, добавлял в котёл с расплавленным маревом острые нотки удовольствия.
— Возьми меня, Тиен, — шепнула тланчана ему на ухо. — Здесь, пока мы одни. На берегу священного сенота, на границе миров.
— Что…? — опешив, испанец отстранился, нахмурился, посмотрел на неё мутным пьяным взглядом.
— Сенот Ах-Чаан называют оком Тлалока, — опаляла русалочка жаром его губы. — Так пусть же Создатель Воды и повелитель тланчан видит наш огонь, над которым у него нет власти.
С этими словами Иш-Чель стянула через голову мокрую тунику и открыла чужеземцу прелесть своей наготы. Показала ему всё, чем он так восхищался.
Испанец оцепенел. Стоял завороженный, не смел пошевелиться, пока она, целуя, избавляла от туники его самого. Вздрогнул, когда тланчана цапнула ногтями его рельефный живот, глухо простонал, когда лизнула тугие канаты мышц, частично скрытые хлопковыми штанами.
Да было бы что скрывать! Мокрые шаровары так облепили бедра и ноги, что без труда угадывалось, как дрожал и пульсировал его окаменевший от желания орган.
— Наказание, — очнувшись, Эстебан вернул лидерство в их маленькой любовной игре. Завёл девичьи руки себе за шею, стиснул Иш-Чель в объятиях, провёл языком по ключицам и принялся целовать её шею плечи. — За эту выходку тебя ждёт наказание?
— Нет, — лукаво хихикнула русалочка.
— А если понесёшь от меня? — испанец сжал её ягодицы. — Что потом?
— Не понесу, — тланчана льнула к нему и ластилась, как ягуарица. — Выпью лекарский отвар.
— Какой отвар, откуда? Пойдёшь на поклон к Ицамне?
— Ну и дурак ты, Тиен, — озадаченная внезапным допросом Иш-Чель остановилась. — Кто же за таким снадобьем к Ицамне ходит?
Эстебан негодующе рыкнул. Собственническая ярость нахлынула на него, в миг лишив способности нормально дышать.
Недоволен её познаниями? Ну, ничего, переживёт. Сам, поди, тоже монахом не жил.
Между ног у Иш-Чель нестерпимо горело и пульсировало. Ей бы хватило всего ничего, чтобы завершить сладкую пытку. Всего пара движений, но этот упрямец, как древний Кукуль-каан, ревниво дышал огнём, подспудно демонстрируя чудеса выдержки и самообладания.
— Папаша тебя избаловал, любовь моя, — сверкнув чёрными глазами, испанец распустил завязки штанов. — Чертовски избаловал. Дьявольски!
О, эта «любовь моя» дурманила слаще любых ласк. На языке людей с побережья «хотеть» и «любить» выражалось одним словом, но, милостивый Тлалок, как же теперь хотелось признания…
Когда Эстебан избавился от остатков одежды, когда швырнул куда-то в сторону мокрые тряпки, Иш-Чель снова прильнула к нему. Провела рукой по перевитым канатам мышц, коснулась курчавой поросли и попыталась сомкнуть пальцы у основания члена. Твёрдого, текучего, восхитительного…
Испанец остановил её. Хладнокровно. Так, что Иш-Чель капризно пискнула и едва не топнула ногой от досады.
— Не торопи меня, ангел мой, — шепнул он. — Всё равно не продержусь долго.
Эстебан поднял её на руки, как будто она совсем ничего не весила. Целуя, уложил на мягкую листву у края сенота. Лаская, исследовал её, как карту. Запоминал тайные тропы к самым чувствительным местам, примечал, когда она подавалась ближе, стонала слаще и тёрлась, как кошка, забыв об остатках стыда.
Шёлковая головка его члена скользила вдоль её набухших от желания лепестков. Тланчана развела ноги, положила руки ему на задницу, чуть надавила и он, наконец, вошёл в неё. Заполнил сладко и плотно, медленно задвигал бёдрами.
Он любил её в неспешном ритме, мучительно томил, сплавлял воедино в нежном огне его ласк.
Похоже, Эстебан был из тех мужчин, что наслаждались стонами любимой женщины, но себе не позволяли не единого возгласа. Считали слабостью. Одаривали жарким дыханием, но в ответ не издавали ни звука.
Иш-Чель бесстыдно вскидывала бёдра навстречу, извивалась и поскуливала. Ей требовалось совсем ничтожно, совсем малость, чтобы утолить желание. Она зажмурилась, вонзила ногти в его крепкие ягодицы и через мгновение отдалась во власть сладкой ритмичной пульсации внизу живота. Следом за ней не выдержал и Эстебан. Забылся, задал бешеный темп. Через несколько ударов резко вышел, задвигал рукой на члене и, зашипев, излился ей на живот.
Глава 26
Глава 26
Испанец лениво наблюдал, как спускалась тланчана с понтона в подземное озеро. Как шла неуклюже, словно во хмелю, как едва не поскользнулась на ровном месте. Чего лукавить? Некоторая причастность к этому её состоянию Эстебану очень льстила.
Но ему самому было мало.
Он только что нашёл дорогу в Эдемов сад, откусил кусок райского яблока и… не распробовал! Хотел ещё, и ещё, и ещё, пока не свихнётся на этой сумасбродной русалке окончательно. Если уже не свихнулся.
Он же совсем не думал о себе самом. Сегодня блаженный сад, а завтра темница? Казнь? Или ему теперь полагалась вендетта, кровная месть за посягательство на честь благородной особы?
Мысленно Эстебан махнул рукой.
— Ты, кажется, звал меня купаться? — тланчана вырвала его из раздумий. — Или прохладные воды сенота больше не манят тебя?
Квартирмейстер усмехнулся.
— Да, милая, вот так русалки и заманивают в свои сети заблудших моряков. Сперва усыпляют бдительность, а потом топят окаянных в глубинах морских.
— Мне нравится твоя настороженность, Тиен, — Иш-Чель игриво брызнула в его сторону водой. — Я ведь, знаешь, тебя ещё не простила.
— Не простила? — Эстебан недоумённо вскинул брови. — Это ещё за что?
— Одержал нечестную победу в пок-та-пок, — начала тланчана загибать пальцы, — добился свидания у моего отца, обманом вытянул из меня строжайшую тайну. Список прегрешений у тебя внушительный!
На это заявление испанец рассмеялся.
Альтамирано молча поднялся со своего места, подошёл к краю понтона, нырнул и тут же оказался рядом с объектом своего бесконечного восхищения.
— Ты зубаста, как пиранья, любовь моя, — поймал Эстебан тланчану и притянул к себе. — Но, может, дашь мне шанс загладить свою вину? Клянусь семи морями, я буду очень убедителен.
На свой вопрос испанец и не думал дожидаться ответа — снова поцеловал первым. Чтобы у тланчаны не осталось времени на бесполезные возражения.
Его тянуло к ней каким-то непонятным, волшебным и порой даже страшным образом. Ему хотелось быть с ней в едином симбиозе, держать в объятиях и пить её дыхание целую вечность… и потом ещё немного. Он обожал скользить руками по узкой спине вдоль лопаток к пояснице и ниже. Сжимать руками ягодицы, покусывать, трогать, ласкать её худое гибкое тело.
Звуки поцелуев отражались от стен сенота. Сливались с редким звоном капель, стекавших с лиан в синеву подземного озера. Там, на побережье, древние майя оплели свои сеноты паутиной мистики и загадки. Называли их вратами в царство мёртвых и были в общем-то правы: сеноты Юкатана сообщались между собой и в конце концов имели выход в море. Однако Эстебан даже подумать не мог насколько прежние хозяева юкатанских земель были близки в своих предположениях.
Разомлевшую от неги Иш-Чель испанец подхватил под бедра и заставил обнять ногами его талию. Одной рукой прижал к себе, другой — скользнул вниз к развилке ног. Поглаживал её нежную плоть, ласкал, возбуждал. Кружил вокруг входа, распалял, дразнил намеренно.
Испугавшись, тланчана промычала что-то невнятное, — ну, а как иначе, покуда рот поцелуем занят? — заёрзала, попыталась вывернуться.
— Я держу тебя, мой ангел, не бойся, — Эстебан ненадолго оторвался от её губ. — Мы не утонем.
А затем ввёл два пальца в горячее пульсирующее лоно и от её чувственных непристойных всхлипов сам едва не застонал.
Испанец находил Иш-Чель прелестной в проявлениях удовольствия. В каждом жесте, каждом движении. Эта бесстыдница беззастенчиво насаживалась на его пальцы, цеплялась руками за плечи, требовательно ускоряла темп и громко возвещала весь сенот о своём наслаждении.