Она, дочь инженера, учившегося в Москве, знала Пушкина в переводе, мечтала преподавать детям русский язык и литературу. Он, сибиряк, сын учительницы, рассказывал о тайге и службе. Между ними возникло осторожное, но ясное понимание. И, в конце концов любовь. Искренняя, но запретная по местным древним законам.
Потом грянула беда. Её брата, поэта, чьи строчки сочли крамолой и власти, и радикалы, схватили. Отца же отправили под следствие как «неблагонадёжного».
Анахиту с её образованием и связями с «шурави» тоже ждали репрессии. Она исчезла из Кабула в одну ночь, как призрак.
Иван метался, наводил справки, но всё было впустую. Казалось, хрупкий мостик потерян навсегда.
Письмо пришло на заставу спустя восемь месяцев после их расставания. Конверт — потёртый, штемпель — незнакомого кишлака Айвадж. Всего несколько строк, написанных неровно, словно украдкой: «Жива. В горах, у родни. Мы посадили ветку чинары — помнишь? Скоро нас будет трое. Твоя А.»
Радость, вперемешку с тревогой, наполнила сердце Бледнова в тот вечер.
Так началась их переписка — осторожная, скупая на слова, но живительная. Это были конверты с запахом горных трав, весточки о тишине кишлака и её тайной школе для девочек. А ещё его рассказы о звёздах над заставой и пограничных буднях.
Узнав, где она, Бледнов принял решение. Он написал рапорт и с великим трудом перевёлся сначала в сводный отряд, а потом и на первую заставу ММГ-4.
Первая же «рабочая» поездка в Айвадж была для него настолько волнительной, что казалось, сердце вот-вот выпрыгнет из груди.
Потом были пыль, глиняные дувалы, настороженные взгляды. И — она. Стояла у ворот, закутанная в грубую шаль и прятавшая лицо за серым платком.
В тот же день он в первый раз в жизни увидел свою дочь, лежащую в грубой колыбели.
— Катенька… — узнал он её тут же. — Катюша…
— Я назвала её Адибой, — с улыбкой сказала Анахита.
— Нет… — возразил он. — Посмотри на неё? Это настоящая Катя. Вылитая я…
Так началась их двойная жизнь. Его редкие, «по службе» визиты в кишлак. Её умение растворяться среди местных женщин. Тайные встречи на окраине, где они были просто Ваня и Анахита. И их общая, смертельно опасная тайна — белокурая Катенька, чьи ясные глаза были зеркалом далёкой сибирской реки, а существование — хрупкой нитью надежды посреди военного времени. Вот только с каждым днём надежда эта мало-помалу таяла.
И тяжесть двойной жизни всё сильнее давила на плечи обоим.
И всё же они оставались друг для друга отдушиной. Анахита чувствовала, что она не одна. Что у неё есть тот, кто может защитить. Пусть он и не всегда рядом. А он… он изливал ей душу. Рассказывал о тягостях службы и боевых буднях, которые ему приходилось преодолевать.
— Наши разведчики найдут Муаллима, вот увидишь, — сказал он Анахите когда Катя, обняв отца, прикрыла глазки и тихо задремала. — Найдут и поймают. Тогда станет безопаснее, и я найду способ вывезти вас отсюда. Обещаю.
— А если… — несмело спросила Анахита… — А если безопасней не станет?
— Станет, — кивнул Бледнов. — Обязательно станет. Те, кто и так хочет воевать, уйдут на войну, когда патроны и оружие закончится. А остальные… Остальные со временем забудут. У них своя жизнь, свои заботы. Свои… семьи. Им будет совсем не до нас. И тогда у нас появится шанс на нормальную жизнь. Вот увидишь.
Анахита снова положила голову ему на бедро. А потом тихо прошептала:
— Я тебе верю, Ваня.
* * *
— Какая ещё «Свинарка», Сухарев, ты с дубу рухнул⁈ — ругался какой-то лейтенантик. — Это ты, что ли, придумал⁈
— Ну… Ну да… — оправдывался Сухарев. — А че тут такого? Мне капитан поручил кино подобрать. Очень жизнеутверждающий фильм, между прочим!
На площади у мечети было людно. У мусульман только что закончилась вечерняя молитва, на время которой лагерь политотряда притих.
После же мы с Сухаревым принялись разворачивать кинобудку, которая представляла собой сегодня просто экран и кинопроектор с колонками, выставленные на свежем воздухе.
Мы с Волковым и Мухой вернулись к мечети примерно к четырём часам дня. Муха тут же вознамерился поговорить с капитаном Мироновым. Хотел доложить о том, что произошло в чайхане.
Да только капитана на месте не оказалось. Он ушёл к местному мулле и старейшинам. Беседовал с ними до самого заката. Мухе пришлось ждать.
Впрочем, нам с Волковым тоже. Но без дела мы не сидели: помогали с продовольствием и оборудованием. Разговаривали с солдатами из отделения охраны. Посматривали, нет ли в округе каких-нибудь недоброжелателей.
Чуйка подсказывала мне, что сегодня что-то будет. Она, словно кошка, запертая в комнате, скреблась у меня на душе. И я прислушивался к этому холодному беспокойству.
Если злоумышленники и появятся, то логичнее всего напасть во время киносеанса, когда местные заполонят площадь, чтобы посмотреть кинофильм.
Укрыться среди них будет легко, а уставшие за день солдаты вполне могут ослабить бдительность.
— Мусульманам? Про свиней? Ты хочешь, чтобы все тотчас же разбежались? — продолжал лейтенантик.
— А… Виноват, товарищ лейтенант, — дошло вдруг до Сухарева. — Я что-то как-то не подумал… Ну… Ну поставлю тогда «Тракториаду».
— А там свиньи есть⁈
— Нету. Только тракторы!
Когда Муха вернулся от капитана, я сидел на пустом деревянном ящике из-под продовольствия и слушал, как лейтенант ругает Сухарева.
На Мухе не было лица. Он приблизился. Сел рядом, на соседний полный соли ящик и закурил.
— Ну что там, товарищ старший лейтенант? — спросил я.
Муха ответил не сразу. Затянулся, тяжело выдохнул густой вонючий дым.
— Миронов в бешенстве, — сказал он. — Правда, он приличный. Ни орать, ни истерики закатывать не стал. Но по глазам я видел — в бешенстве.
— И что решил с нами делать? — спросил я.
— Пока не решил. Решает.
Муха замолчал, и некоторое время мы с ним не обмолвились даже словом.
Любопытный народ всё прибывал. Афганцы заняли почти все табуреты, которые мы смогли одолжить у местных, чтобы организовать «кинотеатр». Некоторые даже принесли с собой собственные. Другие притащили подушки и коврики. Усаживались прямо на землю и с интересом наблюдали, как Сухарев хлопочет с киноаппаратурой и ждёт, когда же совсем стемнеет.
Вдруг на окраине площади я заметил странного человека. Это был мужчина в не по погоде плотном халате. Он держался отстранённо, будто бы прятался за спинами зевак. Но взгляд у него был внимательным. Внимательным, а ещё злым.
Я быстро понял — он наблюдает. Ждёт. Оценивает ситуацию.
— Смотрите, — сказал я настороженно. — Вон там, у торговых лотков…
Муха встрепенулся. Всякая «стеклянность» исчезла из его взгляда, и он стал внимательным и чутким.
Старлей быстро понял, куда я указываю. Лицо его сделалось каменным.
— Вижу, — сказал он. — Подозрительный тип. Неужто кто-то из чайханы?
Я ничего не ответил, стараясь не смотреть прямо на загадочного и опасного с виду незнакомца и одновременно не терять его из поля зрения.
— Надо доложить, — сказал Муха. — Предупредить Миронова.
— У меня другое предложение… — ответил ему я.
Муха заинтересовался. Пробурчал:
— Так… Другое? И какое же?
Глава 3
Глава 3
— Не будем поднимать бучу, — сказал я. — Если попытаться арестовать этого типа открыто, местные не поймут. Если он действительно что-то задумал — будет отбрехиваться до последнего. А местные поверят своему. А если он просто очередной зевака? Тогда советские солдаты предстанут перед местными в еще худшем свете.
Муха задумался. При этом он, так же скрытно как я, наблюдал за незнакомцем. Молчал.
— И что ты предлагаешь? — наконец сказал командир взвода.
— Подойдем тихо. Посмотрим, как он себя поведет. А потом будем действовать по обстоятельствам.
Муха думал недолго.
— Хорошо. Я встану первым, постараюсь найти Волкова. Его помощь не помешает. Ты — через полминуты после меня. Гляди за этим сукиным сыном в оба. Чтобы никуда не делся.
— Добро, — согласился я.
— Мой пистолет все еще у тебя? — спросил Муха тихо.
— Так точно.
Муха помедлил подниматься. Несколько мгновений командир помолчал в тихой задумчивости. Потом наконец сказал:
— Хорошо. Пускай у тебя и остается, пока мы тут.
Ничего не сказав ему, я кивнул.
А потом Муха тяжело, как бы нехотя, встал. Побрел прочь, словно бы просто отошел покурить или по нужде.
Я же еще некоторое время наблюдал за мужчиной. Украдкой посматривал в его сторону или держал в поле видимости боковым зрением.
Высокий, но худощавый, он носил серую, неприметную чалму на голове. Лицо, украшенное недлинной черной бородой, оставалось сосредоточенным. Глаза — внимательными.
Он словно бы наблюдал за тем, сколько людей стекается к площади. Часто поглядывал на советскую технику — «шишигу» у кинобудки и БТР, что стоял не так далеко от нее.
Мне даже показалось, что он пересчитывает советских солдат. Но с полной уверенностью сказать было нельзя.
Спустя полминуты я встал. Двинулся не прямиком к нему, а параллельно, сквозь толпу, делая вид, что ищу место, где сесть, чтобы посмотреть кино, которое скоро начнется.
Тем временем сумерки густели. Солнце уже давно село, и на небе, все еще остававшемся темно-синим, уже проклевывались первые звездочки.
Волкова и Муху я распознал в толпе еще через полминуты.
Муха делал вид, что разговаривает с каким-то бойцом, шагах в сорока от странного незнакомца.