Вернулась Анна Львовна, принесла книжки — Майн Рида, и Жюля Верна — «Пятнадцатилетний капитан».

— Не знаю, читали ли?

— Ничего, — улыбнулся Иван Палыч. — Перечитают, ежели что. Эх! С вами бы поехать!

— Лежи, Иван Палыч! — негромко засмеялся Гробовский. — Я думаю, Рябинина сегодня возьму. В лагере. Коли явится. Ну, а насчет парней — посмотрим… Думаю, с Сильвестром они… Ну да поймаем — спросим!

— Я Ивану Палычу пока солдат выпросила, — вспомнила учительница. — У нас, в Совете… Для охраны.

— Это хорошо, — поручик задумчиво покивал. — Но, мы лучше придумаем! Изобразим, будто доктора в город лечить увезли… А ты, Иван, и носа из палаты не высовывай, понял? Полагаю, в Зарном у Сильвестра везде свои глаза и уши.

* * *

Анна Львовна и Гробовский вернулись уже ночью. Доктору не спалось, вот и углядел лучи фар еще за рощицей, а потом уж услыхал и приближающийся шум мотора. Поднялись по крыльцу двое… послышались приглушенные голоса:

— Может, завтра зайдем, с утречка? — озаботилась Аннушка. — Пусть поспит…

— Да не сплю я! — Иван Палыч уселся на койке. — Заходите! Ну, как?

— Рябинина нет, — покачал головой поручик. — Так и не явился.

Анна Львовна улыбнулась:

— А в лагере — порядок! Ребята дежурство установили, пищу готовят. Молодцы! Слава Богу, продукты есть!

— А все бумаги Рябинин забрал, — передернув плечами, протянул Алексей Николаевич. — Видать, и впрямь, возвращаться не собирался. Хотя, кто его знает? Ладно! Анютку вашу мы навестили. Петр Николаич сказал — присмотрит. Да и с бандитами обещал помочь! Больно они тут уже всех достали! В Ключе мужики облаву хотят.

— Хороши ребята в лагере! — Анна Львовна вдруг улыбнулась. — Пьесу для деревенских поставили. Ну и я перед пьесой против местного «домостроя» выступила! Насчет снохачества честно предупредила, что дело подсудное! Спасибо, и Алексей Николаевич мне в этом помог…

Снохачество… Мерзкое явление, когда глава большой патриархальной семьи — «большак» сексуально пользовал собственных невесток, в деревнях до сих пор считалось делом обычным. Особенно, когда сыновья были на «отходе», занимаясь промыслами в городе или еще где.

— Честно говоря, если по доброй воле — никого не привлечь! — прощаясь, хмыкнул Гробовский. — А было ли принуждение — еще доказать надобно.

— А ничего, что там девушки — жены — часто несовершеннолетние еще? — Анна Львовна гневно сверкнул глазами. — Так что и доказывать ничего не надо.

— Э, Анна Львовна, погодите! — покачал головой поручик. — У них что же, документы какие-то есть? Что в церкви дьячок записал в приходской книге — то и есть. А уж, в случае чего, там и возраст можно подправить, и листы вырвать… и вообще книгу потерять! Иди потом, доказывай…

— Понимаю, дело сложное, — тихо отозвалась учительница. — Но с этим скотством бороться же как-то надо! Я вот лично — не отступлюсь.

— Так и я помогу, коли надо, — Алексей Николаевич махнул рукой. — Ладно, Анна Львовна… Пошли, что ли?

Аннушка вдруг смутилась:

— Да я вообще-то хотела чаем Иван Палыча напоить… Аглаи нет, Глафира тоже ушла…

— Ох, я и дурень! — Гробовский с хохотом хлопнул себя по лбу. — Ну, конечно, доктора одного не оставляйте! Чаю попейте… А я пойду! До завтра.

* * *

Ближе к концу недели Иван Палыч почувствовал себя уже почти здоровым. Рана затянулась, и можно было, наконец-то, заняться делами. И в первую очередь — вывезти детей из лагеря! Рябинин ведь так и не появился, а бесхозных скаутов Воскобойников, ничтоже сумняшеся, «повесил» на доктора. Ну, не на начальника же паровозного депо? Прямо так и передал через навестившего больничку Чарушина: мол, выздоравливайте и займитесь фальшивым госпиталем! Там палатки, нары и все такое прочее — нужно составить подобную опись и принять на баланс!

— А Рябинин-то что? — возмутился Иван Палыч.

— А Рябинина — ловят! — Виктор Иваныч только руками развел. — Когда поймают — под суд. Да в любом случае, ему уже не учительствовать. Так что надобно нового учителя искать. Эх, жаль, занята Анна Львовна… Ничего! Курсисточку какую-нибудь найдем, кинемся в ноги… У нас же все-таки — продуктовые карточки! И зарплата триста рублей.

— Ага, ага… Триста рублей нынче, как до войны — тридцать! — язвительно усмехнулся доктор.

Для возвращения детей был созван родительский комитет, организованный когда-то еще Анной Львовной. Комитет скинулся на пароконную бричку с подводой. Еще одну поводу — для вывоза имущества — выделила земская управа.

Так вот и поехали: Иван Палыч и представители родительского комитета — Пелагея Романовна, статная и очень красивая женщина, мать Маши Кудрявцевой, и старый приятель доктора — кузнец Никодим. Насчет него настояли все члены комитета — мало ли, что там придется разобрать, или бричка вдруг по пути сломается — путь-то неблизкий, два десятка верст с гаком! Все втроем в бричке и покатили — на подводах имелись свои возчики из местных крестьян.

Оставшиеся родители махали вослед руками… Бывший трактирщик Игнат Феклистов, выглянув в окно, проводил бричку с подводами долгим внимательным взглядом… и вдруг куда-то заспешил.

* * *

— Как же они там одни? — погоняя лошадок, переживал Никодим. — Это ж еду надо… да вообще…

— Да бросьте вы, Никодим Ерофеич! — поправив на голове летний платок из цветного ситца, Пелагея расхохоталась в голос. — Управятся! Девки там взрослые. Вон, хоть мою Машку возьми. Она все по дому умеет! И там справится. Тем более, сено там косить не надо, коров да коз доить — тоже…

— Так вы, Пелагея Романовна, и коров, и коз держите? — искоса глянув на женщину, уважительно протянул кузнец. — Поди, и маслице, и сыр?

— Да делаем, — Пелагея Романовна усмехнулась. — Что-то в городе продаем, что-то в усадьбе, ну а что останется — себе. Девки, слава Богу, подросли — работницы! Но, без мужиков, конечно плохо… Муж, да вы знаете, два года назад умер, а парни — Лешка с Микешей — в окопах. Лешка недавно письмо прислал! Пишет — в солдатский комитет избрали! В начальстве теперь, так-то!

— Ишь ты! Молоде-ец! — одобрительно покивал Никодим.

— Иван Палыч, — Кудрявцева обернулась к доктору. — А вы не знаете, когда эта война кончится?

— Ну-у… — врач лишь руками развел.

Вообще-то, Иван Палыч (Артем!) о конце войны хотя бы примерно знал… Брестский мир большевики в марте подпишут. В следующем году, да. Только… там еще и другая война будет — Гражданская, когда брат на брата… Нет! Лучше такое не говорить!

— И никто не знает, — вздохнула Пелагея Романовна. — Разве что только сам господь Бог. Эх, вернулись бы с войны парни! Коровник бы новый построили. Тогда можно было бы еще парочку телочек завести… А то что эти козы! Коза, Никодим Ерофеич — корова бедняков, так-то!

В лагерь приехали уже ближе к обеду. Еще издали увидали на поляне большие палатки, да дым от костра. У костра кашеварили, на опушке же стоял часовой — Мишка Зотов. Гордый, в коротких штанах защитного цвета и поношенной гимнастерке с желтым скаутским галстуком, со скаутским же посохом в руках!

— Стой, кто идет! — выступив вперед, Мишка перегородил дорогу посохом. — Куда, к кому, зачем?

— Так, за вами же! — спрятал улыбку доктор.

— Тут пока стойте! — мальчишка указал посохом. — А я пойду, доложу начальству.

— А что, ваш учитель вернулся? — тут же напрягся Иван Палыч, нащупывая за поясом револьвер.

— Не-е! Степана Григорьича мы давно уж не видали. Василий нынче у нас, а него! И. О. начальника. Мы его сами выбрали, вот! — махнув рукой, Зотов обернулся. — А вон он и сам уже идет.

— Господи… — перекрестился кузнец. — Это мой Васька, что ль? В начальство выбрали… Ух!

— Тятенька!

Завидев отца, Васька со всех ног бросился к бричке.

Чувствовалось, что в лагере и без Рябинина был полный порядок — Анна Львовна оказалась права. Трава скошена, над большим столом натянут тент от дождя, над костром кипят большие котлы с каким-то вкусным — судя по запаху — варевом… У главной палатки колыхался на ветру белый флаг с желтой скаутской лилией и надписью — «Будь готов!». Рядом с флагом стоял часовой — голенастый подросток с посохом, в скаутской форме. Не деревенский, чужой — как видно, из дома призрения.

— Дежурный — доклад!

Подойдя, Васька отдал честь.

Пелагея Романовна откровенно хмыкнула, а Никодим поспешно отвернулся… но, по всему чувствовалось — горд!

— В лагере двенадцать человек! — отсалютовав посохом, дежурный приступил к докладу. — Трое — в наряде по кухне, четверо — за дровами. Остальные собирают гербарий в липовой роще! Одна отсутствует — изучает на дальнем хуторе жизнь и быт!

Иван Палыч чуть не закашлялся: о как! На дальнем хуторе! Изучает жизнь и быт.

— Больных нет, раненых нет. Доклад закончен! Дежурный по лагерю Никаноров Максим.

— Так, Максим, а что на обед? — с самым серьезным видом поинтересовалась Пелагея Романовна.

Дежурный и тут не ударил лицом в грязь:

— На первое — суп из щавеля с картошкой, на второе — гороховая каша с маслом, на третье — компот!

— Ох ты, у них еще и компот! — покачал головой Иван Палыч. — Ну, вы пока осматривайтесь, а я… на дальний хутор пройдусь. Приведу ту, кто там жизнь и быт изучает… Надеюсь — старательно.

Между тем, Пелагея Романовна уже пробовала кашу на вкус…

— Машуля! А ты что луку-то не положила?

— Да есть там лук!

— И пересолено, похоже…

— Ну, мам…

— А мучицы почто не добавили? Сытней с мучицей-то!