Он протянул устройство. Глушаков внимательно его оглядел.

— Фотоаппарат? Шпионский? Вот это вот маленькая штука? Ты серьёзно, Петров? — Он кашлянул, потирая висок. — Это ж… как такое возможно?

Иван Палыч рассказал все — и про шрам, и про одинаковые ранения у солдат, с которыми поступил Кобрин, и про вещмешок, и про гармонь. Глушаков слушал внимательно и молча, только хмурился с каждым мгновением все сильней и сильней.

— Чёрт… — выдохнул он, когда рассказ был окончен. — Это ж… прямо под носом у нас.

— Может, Трофим Васильич, сдать его на ближайшей станции жандармам?

Глушаков, покачав головой, встал и подошёл к окну, где сугробы мелькали в темноте. Его голос стал тяжёлым:

— Не выйдет, Иван Палыч. Пока не выйдет. Следующая остановка — только через два дня. Приказ пришёл: пропустить крупные военные составы и бронепоезда по основной линии. Все санитарные поезда идут с задержкой, еле ползём. Кобрин за это время все улики уничтожит — плёнку спалит, гармошку выкинет. А то и нас с тобой… — Он замолчал, глядя на доктора. — Сам понимаешь, с «Парабеллумом» он опасен. Да и спрыгнуть в любой момент может с поезда.

— Что тогда делать, Трофим Васильич? Смотреть, как он по вагонам шарит?

— Не смотреть, Иван Палыч, а следить. Каждое движение его. Но без шума. Конечно, охота ему прямо сейчас руки скрутить да как следует намять бока. Но он военный, поручик. Еще и на язык подкованный. Он тут такую песню споет военной прокуратуре, что мы сами под суд вместо него пойдем. За самоуправство. Видал сколько у него друзей по поезду? И ведь многие даже с санитарного поезда не в нашу правду поверят, а в его. К каждому подход нашел. Признаться, я и сам поддался его влиянию. Любезный такой, учтивый. Зараза! Так что — следим. Выждать два дня нужно, а уж там…

Он сжал кулаки, демонстрируя что сделает со шпионом. Иван Павлович на это лишь пожал плечами — имелись сильные сомнения, что Кобрина получится просто так словить.

* * *

Утро началось неспокойно.

— Книга пропала!

У своей кровати стоял фельдшер Никешин и растеряно разводил руками.

— Была, а теперь нет, — произнес он, кивая на тумбочку.

— Антон, какая книга? — спросила Евгения.

— «Бесы» мои, Достоевского! Я точно на тумбочку клал, перед сном читал! А теперь ее тут нет. Кто-то украл, господа, украл!

Нехорошие слова привлекли зевак, на шум начали стягиваться люди. Разбуженные криком, зашевелились на койках раненные.

— Антон, может, завалялась где? Под койку загляни, — попыталась успокоить фельдшера Женя. — Трясло ночью, вот и упала. Я сама сегодня заколку искала, а она укатилась под кровать.

Никешин фыркнул, но заглянул.

— Нет там ничего! Украли!

В вагон вошёл комендант Сидоренко. За ним — Глушаков. Заглянул и Иван Павлович, привлеченный столпотворением.

— Что за шум, Антон? — спросил Сидоренко, оглядывая собравшихся.

Никешин, покраснев, повернулся к нему.

— Трофим Васильич! Книгу украли, «Бесы»! Я за неё в Резекне три рубля отдал!

Глушаков, потирая усы, бросил взгляд на Ивана Палыча, стоявшего в стороне. Доктор молчал, но его глаза метались к койке Кобрина, где поручик, уже проснувшись, сидел с привычной улыбкой, поправляя рыжие усы.

— Уверен, что украли? — спросил Сидоренко.

— Уверен, — выдохнул Никешин.

— Ну дела… — тяжело вздохнул комендант. — Еще этого нам не хватало. Кто-нибудь что-нибудь видел? Слышал?

Все молчали. Опираясь на трость, подошел Кобрин, громко сказал:

— Господа, воровство — это конечно же не хорошо, серьёзное обвинение, тем более в такое время. Раз такое дело, надо у всех проверить. Может, кто нечаянно взял, а? — Его взгляд скользнул по вагону, задержавшись на Сверчке, который возился с бинтами в углу.

Завьялов, стоявший у входа с папиросой, встрепенулся:

— Ага, проверить. Александр Иванович, начните со Сверчка. Он вчера по чужим вещам шарил, вон гармошку Кобрина таскал. Поди, и книжку прихватил, запевала наш.

Все невольно обернулись на Сверчка. Память о воровстве тушенки была еще свежа.

Санитар, услышав своё имя, выпрямился, его веснушки вспыхнули, глаза округлились:

— Я? Книгу? Да не брал я ничего, Степан Григорьич! Чтоб мне провалиться! Гармошку брал, каюсь, починить хотел, но даже только взять не успел, мне Иван Павлович велел вернуть, я так и сделал. А «Бесов» этих ваших сроду не трогал! Нет любви у меня к чтению.

— А и не надо любить читать, чтобы книгу стащить. Антон говорит, что за три рубля книжицу купил? Ну вот, на базара можно легко полцены взять, полтора рубля — тоже деньги.

Вот ведь… Иван Палыч стиснул кулаки. Какие тут «Бесы» Достоевского? Тут вот настоящие собрались! Понятно было, что Сверчок ничего не брал, а воровство с книжкой — уловка, чтобы внести смуту. Это понял и Глушаков, поглядывающий то на Ивана Павловича, то на Кобрина.

— Иван Павлович, — обратился Сидоренко. — Так было? Сверчок гармонь брал поручика?

— Он не брал… то есть брал, но не воровал… — попытался объяснить доктор. Но как объяснить так, чтобы и сам Кобрин не догадался? Вот ведь задачка!

— Александр Иванович, — вступил в разговор Глушаков. — Тут такое дело…

— Трофим Васильевич, подожди, сам же видишь что твориться! — распалялся Сидоренко.

Глушаков попытался ущипнуть его за локоть, чтобы отвести в сторону на приватный разговор, да не успел. Комендант подошел к койке Сверчка, перевернул подушку. И обнаружил там пухлый томик «Бесов».

— Твоя книжка? — обратился он к Никешину.

— Моя! — обрадовался тот. — Вот, тут на первой странице моя подпись имеется!

Он раскрыл книгу, показывая закорючку.

— И еще уголок был загнут на сто пятой странице!

Показал и уголок.

Отвертеться было невозможно. Все обратили вопросительные взоры на Сверчка. Тот едва не плакал.

— Да что же это… не брал я… Да как… не брал я! Клянусь, не я это! Подкинули!

— Подкинули! — хмыкнул Некшин. — Как же! Фёдор Прокофьич, не нужно тут при всех врать! Смотреть противно. Что, не могли просто попросить? Я бы дал, мне не жалко. Воровать то зачем? Или интернатовское детство решили вспомнить?

Обычно тихий Никешин сейчас был зол и даже раскраснелся — было видно, что ситуация задела самые глубокие его чувства.

— Я не брал!

— Фёдор Прокофьич, как это у тебя оказалось? — холодно спросил Сидоренко.

— Не знаю, Александр Иванович! Вчера не было, клянусь! Я только гармошку… — Он осёкся, взглянув на Ивана Палыча, боясь проговориться.

Кобрин, опираясь на трость, мягко сказал:

— Бывает, Фёдор Прокофьич, рука дрогнет, возьмёшь чужое. Но признайся, легче будет.

Завьялов, хохотнув, ткнул папиросой в сторону Сверчка:

— Ну, запевала, спел свою «Комаринскую»?

Иван Палыч сжал кулаки и даже шагнул в сторону Завьялова, чтобы вмазать тому как следует, но незаметным движением его остановил Глушаков. Шепнул:

— Не сейчас.

Сидоренко, хмурясь, повернулся к Глушакову:

— Трофим Васильич, что с ним делать? То он тушенку ворует, то теперь вот книги. Опять суд коллективный устраивать? Не помогает он, как мы видим. Настоящему суду предать придется.

— Александр Иванович, не горячись, — шепнул ему Глушаков. — С судом повремени. Сверчка давай… за провинность посадим на вахту в кухонный вагон, пусть картошку чистит и кастрюли моет. Все-таки книга не такая дорогая вещь, чтобы за нее по всей строгости закона спрашивать. Да и не нужно откидывать версию, что ему книгу и в самом деле подкинули.

Сидоренко удивленно глянул на Глушакова.

— Поверь, знаю что говорю, — с нажимом ответил тот.

— Ну хорошо, — нехотя согласился Сидоренко. — Сверчка — на вахту. А вы, — он окинул людей, — расходимся. Не на что тут больше смотреть. И личные вещи прошу тщательней охранять, чтобы подобного не повторилось.

Все стали нехотя расходиться. Лишь Кобрин подошел к Завьялову и начал с ним о чем-то вполголоса беседовать. Хирург при этом довольно заулыбался.

— Спелись, — шепнул Иван Павлович Глушакову.

Тот ничего не ответил.

* * *

Часа через три, когда все уже успели вдоволь обсосать последнее событие, перемыть косточки и отвлеклись на повседневные дела, Иван Павлович решил проведать Сверчка. На удивление санитар вовсе не горевал.

Он сидел на табурете, ловко скобля картошку, насвистывая незатейливую мелодию. Глаза блестели, а дело спорилось — кухня, с её теплом и запахом еды, ему явно была по душе больше, чем лазарет. Нож мелькал в руках, гора очистков росла.

Иван Палыч вошел в вагон, поморщился от жара и лукового запаха. Заметив довольное лицо санитара, доктор остановился у стола.

— Фёдор, — начал доктор, понизив голос, чтобы второй повар их не услышал, — чего ты так сияешь, как на ярмарке? Наказали тебя, а ты будто медовухи хлебнул.

Сверчок, ухмыльнувшись, смахнул шкурку с ножа.

— А чего горевать, Иван Палыч? — ответил он. — В лазарете карболкой дышать да за Завьяловым убирать бинты и инструмент считать — тоска одна. А тут — жизнь! — Он подмигнул и бросил картофелину в котёл. — С каши пробу сними, суп на соль попробуй — благодать одна! А книгу я не брал, вы это и без меня знаете.

— Знаю, — кивнул Иван Палыч.

— Это он? — шепотом спросил Сверчок. — Кобрин так все подставил с книгой то?

— Скорее всего он, — кивнул доктор. — Наверняка Завьялов ему той же ночью и рассказал, что видел нас с гармонью этой, будь она неладна. Вот Кобрин книгу и подкинул, чтобы вором тебя выставить. Хитро, чёрт возьми. Теперь, если ты что про него скажешь — про гармошку, про фотоаппарат этот, про шпионаж — кто поверит? Воришке-то? Он тебя как свидетеля обесценил, Фёдор. Если ты видел, как он в тамбуре щёлкал, или ещё что, твой язык — пустой звук. Понимаешь?