На следующий день мы уже подходили к Байцзы.

Мы с Левицким, облачившись в нашу лучшую, пошитую еще в Кяхте одежду, стояли на дощатой, просмоленной палубе, обсуждая вполголоса детали предстоящей высадки в маньчжурском Байцзы.

Город, или, скорее, большое, беспорядочно застроенное селение, раскинулся в месте впадения в Амур небольшой, но быстрой и мутной речушки. У импровизированной пристани, сколоченной из почерневших от времени бревен, теснилось невероятное количество всевозможных суденышек — больших неуклюжих джонок с высокими кормами и цветастыми парусами, юрких сампанов, просмоленных рыбацких лодчонок и просто плотов, груженных лесом. Воздух, несмотря на ранний час, уже был наполнен невообразимым гомоном — криками лодочников и грузчиков, скрипом уключин, лаем собак, мычанием скота — и специфическим, острым запахом Азии, в котором смешались ароматы благовоний из ближайшей кумирни, едкий дым очагов, запах кунжута, сизаля, жареной на открытом огне рыбы, каких-то незнакомых пряных трав и еще чего-то неуловимого, тревожного и одновременно притягательного.

Пароход, дав протяжный, хриплый гудок, от которого разлетелись потревоженные чайки, медленно и осторожно причалил к дощатой, полусгнившей пристани.

Мы с Левицким, стараясь не привлекать к себе излишнего внимания многочисленных зевак, глазевших на прибывший «огненный корабль» русских, сошли по шаткому трапу на берег.

Нашей легендой, заранее обговоренной и отрепетированной, было то, что мы русские купцы, прибывшие из европейской части России, ищущие возможности для выгодной торговли и найма партии работников для освоения богатых земель на российском берегу Амура, недавно отошедших под скипетр его императорского величества.

К моей несказанной радости, пароход задержался в городе на пару дней, а капитан Скворцов решил сопровождать нас в городе. Он знал китайский язык много лучше Орокана, и, что совсем немаловажно, неоднократно бывал в Байцзы, даже имел знакомство с большинством его даотаев[4].

Байцзы оказался типичным пограничным азиатским городком — шумным, грязным, невероятно многолюдным и полным вопиющих контрастов. Рядом с богатыми, украшенными искусной резьбой и позолотой двухэтажными домами зажиточных купцов и важных чиновников, скрытыми за высокими глинобитными стенами, ютились жалкие, покосившиеся лачуги городской бедноты, слепленные из чего попало.

По узким, кривым, немощеным улочкам, заваленным мусором и отбросами, неутомимо, как синие муравьи, сновали носильщики-кули с огромными, неподъемными на вид тюками на согнутых спинах, юркие рикши, покрикивая на прохожих, тащившие свои легкие повозки с важными седоками, уличные торговцы, предлагавшие всевозможную снедь — от горячих паровых лепешек и сушеной рыбы до каких-то непонятных сладостей и экзотических фруктов, — назойливые попрошайки всех возрастов, демонстрировавшие свои язвы и увечья, и просто праздные зеваки, глазевшие на нас с нескрываемым любопытством. Воздух был тяжелым, спертым, пропитанным мириадами запахов, от которых у непривычного человека могла закружиться голова.

Первым делом мы сняли скромную, но относительно чистую комнату на постоялом дворе, который держал невероятно ушлый и словоохотливый китаец с хитрыми, как у лисы, глазками.

Затем Левицкий, как более представительный и сведущий в вопросах этикета, в сопровождении Орокана отправился «наводить дипломатические мосты» — посещать местных чиновников рангом пониже и наиболее влиятельных купцов, дарить небольшие, но ценные подарки, для этой цели у нас были припасены все те же меха и немного золотого песка в изящных мешочках, и осторожно, издалека, закидывать удочку насчет возможности найма большой партии рабочих.

Мы же с капитаном Скворцовым бродили по городу, присматриваясь к местной жизни.

Именно во время одной из таких разведывательных вылазок в самом центе города я и наткнулся на то, что искал, вернее, на то, что могло стать неожиданным и очень удачным решением нашей главной проблемы.

Возле одного из главных зданий, пристроенного к ямэю, мы увидели группу людей в ободранных лохмотьях, закованных в деревянные шейные колодки. Почти все они были молодыми людьми, жилистыми и крепкими, но сильно истощенными. И все они чем-то неуловимо отличались от остальных китайцев и маньчжуров.

— Никифор Аристархович, что это? Кто эти люди и что за здание? — спросил я у нашего чичероне.

— Это местная тюрьма. Видите этих людей? Это мятежники, тайпины. Их в Китае так много, что тюрьмы не справляются, и вот их разослали по разным концам страны! Пленные бунтовщики, «длинноволосые бандиты», как их называют власти. Их сюда, в северные провинции, много согнали после подавления великого восстания Тайпин Тяньго. Используют на самых тяжелых, невыносимых работах — лес валить, камни в горах таскать, дороги строить, каналы рыть. Живут впроголодь, в сырых бараках, мрут как мухи от болезней, голода и побоев. Дешевая рабочая сила, почти бесплатная. Их жизни здесь не стоят и ломаного гроша.

Я внимательнее пригляделся к несчастным узникам Цинского режима. Выглядели они, прямо скажем, хреново — все несли следы наказаний палками, у кого-то, судя по всему, еще не зажили боевые раны. Тут только я понял, чем именно эти люди отличаются от остальных жителей Байцзы: ни у кого из них не было характерных маньчжурских косичек. Капитан подтвердил мою догадку:

— Да, это оттого, что тайпины не признают династию Цинь. Так они выражают ей свое отвращение!

«Восток — дело тонкое», — промелькнуло в моей голове, но тут же мысли приняли совсем другое направление.

— А можно ли посетить начальника тюрьмы?

— Конечно нельзя. Тем более иностранцу. Но за деньги — отчего бы и нет! — произнёс Никифор Аристархович, добродушно усмехаясь в прокуренные усы.

— Тогда договоритесь, пожалуйста, о нашем визите! И Владимира Александровича лучше взять с собой!

За прошедшее время я успел найти Левицкого и Орочона, и через два часа мы подошли к тюремной двери. Над ней красовалась нарисованная тигриная голова с большими вытаращенными глазами и широко раскрытой пастью. Дверь немного приотворилась, испуганный служитель выглянул наружу. Наш капитан сказал ему что-то по-китайски и вручил несколько банкнот, тот тут же с поклоном отворил перед нами двери.

Войдя, мы оказались перед жертвенником, на котором стояла высеченная из гранита фигура тигра.

— У них тут, у нехристей, тигр считается богом, покровителем тюремных ворот! — пояснил нам капитан. — И вот, чтобы снискать милость тигра и обеспечить его бдительность, надзиратели поклоняются ему утром и вечером, поскольку тюремщики в Китае головой отвечают за охрану несчастных, вверенных их попечению. Вон, посмотрите!

Тут я увидел, как один из надзирателей, стоя перед идолом на коленях, приносил в жертву каменному тигру кусок жирной свинины и возжигал благовония.

— Дикий же народ! — презрительно процедил Левицкий, пренебрежительно осматривая открывшиеся перед нами внутренности тюрьмы.

Просторные камеры байцзинской тюрьмы напомнили мне крытые скотные дворы. Полы везде вымощены гранитными плитами — видно, во избежание подкопов. В каждой камере есть деревянный помост, на котором заключенные сидят днем и спят ночью — он заменяет наши нары. В каждой камере стоят большие бадьи, куда справляют нужду заключенные, трудно представить, как люди могут дышать таким смрадом, особенно в жаркое время года. В центре каждого отделения находится небольшое святилище, где стоит идол.

— Это ихнее божество по имени Сян-гун-чжу-шоу. Этот бог, которому поклоняются заключенные, якобы смягчает и склоняет к раскаянию жестокие и упрямые сердца

заблудших и нечестивых! — пояснил нам Скворцов.

Однако стоило лишь взглянуть на рожи заключенных, становилось ясно, что это самый Сан-гун-и-как-его-там безбожно манкирует своими обязанностями.

По другую сторону тюремного двора находилось несколько убогих даже по маньчжурским меркам лачуг.

— А там что, Никифор Аристархович? — осведомился я.

— А это семейные камеры! Здесь размещают женщин-преступниц, а иногда — целые семьи, пойманные и задержанные как заложники. Тут, в Китае, существует закон, допускающий поимку и задержание в качестве заложников семей, члены которых бежали от правосудия, нарушив законы империи. Таких заложников не освобождают до тех пор, пока не возьмут под стражу их преступных родственников-преступников, и в результате они нередко остаются в заключении пять, десять или двадцать лет!

Тут на тюремном дворе появился местный даотай — напыщенный павлин в шелковом халате, с нефритовым шариком над форменной чиновничьей шапочкой. При одном только взгляде на его слащавую лоснящуюся физиономию мне стало противно, как от вида мокрицы.

— Любезнейший, — с улыбкой обратился я к нему через Никифора Аристарховича — не изволите ли пояснить, много ли заключенных в вашей тюрьме?

Льстиво улыбаясь, так что его узкие глазки совершенно утонули в складках жирной кожи, даотай отвечал, что у него под началом находится несколько тысяч этих «государственных преступников», которых он может использовать по своему усмотрению.

Никифор Аристархович добавил, что тот сдает их внаем местным купцам и подрядчикам за сущие гроши, а большую часть денег, естественно, кладет себе в карман.