Я, к собственному изумлению, не почувствовал ни малейшего смущения, скорее ощутил лёгкое высокомерие, отмечая некоторую провинциальность нарядов местных дам. Хотя откуда было мне знать кошачью моду? Кажется, во мне говорил след Мурлынова. Я широко улыбнулся всем сразу, подражая принцессе Анне, спокойно выдержал пытливые взгляды гостей и их бурное шушуканье.

Коты и кошки самых разных мастей и возрастов держались малыми группками. Мне сразу бросился в глаза тот противный огневик, который ржал надо мной в таверне. Бело-черный тощий ушастый кот меня тоже узнал, судя по его неприязненному выражению морды. Папенька тихо шепнул мне в ухо:

— Это Акакий, сын и наследник Фомы, единственный маг среди потомства. Именно из-за него отца первого в очередь на мой титул поставили. Сам Фома — фиговенький погодник, дождь минут на пять с большим трудом продлить может. Получается, два поколения подряд одарённые.

Я понял, почему Акакий тогда почти впал в панику.

Пусть я ещё не получил титул княжича, но ходатайство принято, комиссия назначена, так что некоторые почтенные дамы уже были готовы рассмотреть меня как кандидата в женихи их юных дочерей. Я оглянуться не успел, как оказался в компании сестёр Окуньковых — милых кошечек чуть младше меня.

— Как удачно, что вы приехали к нам, Василий Матвеевич. Ваш сторонний взгляд будет очень ценен, — кокетливо улыбнулась мне Ольга, младшая из сестёр, пухлая белая кошечка с бледно-голубыми глазами. Моя звенигородская бабуля называла такой оттенок «цветом линялых кальсон».

Ольга родилась кошкой по ошибке — трещала она как сорока. Через полчаса мои уши уже свернулись трубочками, зато я всё знал о новомодном увлечении дворянской молодёжи — литература правила балом. Хомячинской губернии это касалось особым образом: именно в наших краях располагалась дача знаменитого Белкина, чьими произведениями зачитывалась вся Великая Котовия от моря до моря. Появление его следующей книги ждали целыми городами. Именно его слава стала путеводной звездой для нашего Дусика, если Чижик, конечно, не соврал.

Белкин положил начало недавнему обычаю печатать роман в журналах поглавно. Однако к графику издательства жестокосердный писатель относился легкомысленно, и публика страдала, как от наркотической ломки, в ожидании очередной порции приключений любимых героев. Читатели изнывали от нетерпения и терроризировали редакцию и типографию: бедные работники были вынуждены пробираться в контору чуть ли не ползком по канавам.

Потом началось паломничество к дому Вольдемара, тот закрылся от всех, а как-то ночью сбежал в неизвестном направлении. Романтически настроенные кошки залили слезами все дачное крыльцо, подтопили террасу, а сад стал превращаться в болото. Чтоб направить энергию читающей публики в менее разрушительное русло, издатель Белкина объявил конкурс рассказов — дворянским собраниям предложили выбирать лучшие на своём местном уровне и победителя отправить в редакцию, которая напечатает рассказ в очередном номере «Котовьей старины», пока нет новых глав от Белкина.

Буквально на днях появилась передовица с условиями конкурса. Ефросинья Игнатьевна, как главный столп литературы в наших краях, устроила литературный салон в честь этого. Её вечера были очень популярны, в том числе из-за слухов, что она лично знакома с таинственным Белкиным и точно знает, сколько глав романа на самом деле готово. А ещё тайно-тайно на ушко передавалась сплетня, что Вольдемар был похищен какой-то поклонницей, скорее всего именно госпожой Керн, и Белкин по сотому разу редактирует свои тексты под руководством грозной Ефросиньи в маленькой избушке позади козьей фермы.

Примерно четверть часа гости рассаживались по креслам, диванам и пуфикам. Вышколенные лакеи едва заметными тенями подносили напитки и угощение. В центр маленькой сцены вышла удивительно непривлекательная кошечка. Если при первой встрече с Анной я едва не задохнулся от восторга, удивляясь, насколько хороша может быть пушистая девица, то тут я изумился, насколько некрасива молодая кошка. Белый с желтоватым отливом короткий мех хаотично покрывали редкие мелкие пятна грязно-серого цвета, будто девушку забрызгал проезжавший мимо экипаж. Голова с несимметрично расположенными ушами была очень маленькой, а вот нижняя часть тела — весьма объёмной, хвост же — тонким и лысоватым. Крохотные косенькие глазки смотрели на окружающий мир томно-снисходительно. Но стоило кошечке присесть на пюпитр, на котором лежали исписанные листочки, как все разом захлопали.

— Это наш фаворит. Леночка Пятнопузова пишет очень красивые рассказы, наполненные глубоким смыслом и моралью, — жеманно шепнула мне Ольга.

Следующий час стал испытанием для моих хороших манер. Если б не воспитание Василия Матвеевича, я б позорно провалился. Леночкино выразительное завывание действовало как мощнейшее снотворное, но засыпать было неприлично. Как жаль, что котики не пили кофе! Перегруженный метафорами, эпитетами и прочими средствами выразительности текст был скучен до оскомины, а сюжет — столь же динамичен и интригующ, как в сказке «Репка».

По завершении чтения восторженные слушатели громко аплодировали целую минуту. Видимо, всем сердцем были благодарны писательнице за то, что это был всего лишь рассказ, а не повесть.

— Чудесно! Восхитительно! Шедевр! — мне показалось, что коты и кошки откровенно издевались над Леночкой.

Ну не могли же они хвалить эту графоманию всерьёз?! Да я чуть челюсть не свихнул, пытаясь скрыть зевоту. И видел, как другие слушатели буквально пальцами держали слипающиеся веки.

— Этот рассказ и пошлём от нашего округа, — объявила рыжая кошечка в модном столичном платье, — несомненно, он достоин того, чтоб быть изданным.

— Верно-верно! Точно! Лучшего и не сыскать, — наперебой загалдели слушатели. Промолчали лишь хозяйка дома да несколько пожилых котов, включая моего папеньку.

Мне даже стало «за державу обидно». Неужели во всем нашем округе никто не написал белее читабельный рассказ? Я не был знатоком местной литературы, но Чижик чихвостил Дусика только так, а Евдоким писал куда лучше Леночки. Одну главу Андрюша мне прочёл вслух на наших колбасных посиделках.

— А вы что скажете, Василий Матвеевич? Каково мнение столичного жителя? — обратилась ко мне матушка Окуньковых.

Все разом повернулись. Акакий что-то зашептал своим соседям, указывая на мой помпончик и скорчив брезгливую морду. Но ни его гримаса, ни смешки, ни ехидные улыбки меня ни капельки не тронули. Я окинул зал надменным взглядом канцлера Мурлынова:

— Мне кажется, для рассказа многовато описаний, хотелось бы более динамичного повествования, — холодно начал я. Во мне проснулся местечковый патриотизм, и мне не хотелось, чтоб мои родовые земли представляла в литературном сообществе высокопарная муть Леночки.

— Как?! Что?! — загалдели вокруг.

Тут я поймал восхищённый взор черепаховой кошки темной масти. У неё были выразительные жёлтые глаза. И забавная рыжая клякса на черном носике.

— Прошу прощения, но мне рассказ не показался эталоном. Тем более у него отсутствует внятный финал. С удовольствием ознакомился бы и с другими рассказами, — молчаливая поддержка Татьяны, старшей дочери Окуньковых, была мне приятна. Рот Леночки перекосило от возмущения:

— Я… Я достойнее всех… я обожала сочинения в гимназии. Мой папа — председатель цензурного комитета при Государе Императоре, и он в восторге от рассказа!

Теперь мне стал ясен смысл показного умиления остальных гостей. Должность отца Леночки была весьма заметной и ценной для тех, кто мечтал издаваться даже скромным тиражом. Без одобрения цензурного комитета печатались только местные объявления о рождении, браках и смерти. И для присутствующих, возжелавших забраться на Парнас, ссориться с господином Пятнопузовым было не с лапы. Позднее меня просветили, что страх на всю округу наводила и мать Леночки, сестра хомячинского губернатора, дама скандальная и умеющая нанести урон чужой репутации.

— О, какой у нас тут знаток литературы с куцым хвостом, — влез Акакий. Его компания дружно захихикала. Смех Леночки напоминал кваканье лягушки.

— А как длина хвоста коррелируется с литературным вкусом? Думаю, скорее с уровнем образования, да вам это слово особо не известно, — холодно ответил ему я, зная, что Фома не отдавал своих отпрысков в гимназии и академии, ограничиваясь парой домашних учителей на всех.

Меня под руку взяла Татьяна:

— Не обращайте внимания, Акакий Фомич вечно всех задевает. А Леночке нам с самого детства запрещают перечить, маменька её — та ещё злословка, жизнь кому угодно сплетнями может испортить. Потому Леночка тут священная коза, которую не тронь ни пальцем, ни словом.

«Не тронь, чтоб не пахло», — говаривала моя бабуля про таких людей. Однако следом за мной с осторожной критикой начали выступать и другие гости-читатели, словно я махнул стартовым флажком Леночка сперва надулась, как пипа суринамская, а потом бросила листки с текстом на пол и визгливо разрыдалась. Тут мне стало несколько не по себе, доводить до слез я никого не хотел.

— Пойдёмте, я покажу вам сад. Тут как-то душновато, — потянула меня прочь из гостиной Татьяна, — знаете, Василий Матвеевич, вы прямо как струя свежего воздуха в нашем замкнутом мирке.