Сначала не было ничего, только холод воды и плеск волн, но потом, на грани восприятия, я почувствовал едва заметное, далёкое добродушное безразличие, как будто кто-то рукой на меня махнул или даже отмахнулся, мол, давай, если хочешь, то плыви, но впредь надейся только на себя и не отвлекай меня по пустякам больше.

И я успокоился после этого всерьёз, ведь я точно могу, и медленно, привыкая к холоду, вошёл в реку, а потом, постояв несколько секунд в воде по грудь, оттолкнулся и поплыл, поплыл сильно и размеренно.

Я держал руками перед собой доску с вещами и толкал себя вперёд только силой ног, не борясь с течением и стараясь не наглотаться воды. Ведь Чёрный Дракон, или Хэйлунцзян на их языке, или Хэйхэ, или Кара-дамур, или Кара-мурэн, у этой реки вообще было множество названий, это очень красиво и авторитетно, конечно, но ведь там, выше по течению на чужом берегу, сидят миллионов сто-двести потомков создателей этой легенды, и все эти миллионы дружно гадят своему Чёрному Дракону на голову, без зазрения совести гадят, а ведь ещё и наши от них не отстают, добавляют по мере сил, так вот, забывать об этом тоже не следовало.

Но я выкинул эти мысли из головы, ни к чему они мне сейчас, и спокойно плыл в темноте в чёрных водах, ориентируясь на огни моста слева и на те звёзды, что я выбрал себе путеводными перед заходом в реку.

И мне повезло, никто не светил в мою сторону прожектором, не было ни плывущих в ночи кораблей на моём пути, ни барж на якоре, ни костров любителей отдыхать на природе, ничего не было, ни сзади, ни спереди, только я, река и комары, что радостно встретили меня уже ближе к другому берегу.

Глава 8

Глава 8

Я не сразу добрался до полноценного берега, сначала мне потребовалось пересечь протоки и островки, по болоту пролезть, по кочкам, извозиться в илистой грязи, так что пришлось телепаться почти до самого посёлка и уже там искать небольшое озерцо с чистой водой, чтобы привести себя в порядок, чтобы заявиться к людям в цивильном виде, вроде вот только-только с автобуса вышел.

Но справился с этим я на удивление быстро, с удовольствием умылся и почистился, привёл в порядок рубашку, брюки и ботинки, даже из мусорного пакета сделал какое-то подобие сумки, обрезал и ручки проделал, чтобы не бросалось в глаза, и вот теперь сидел на бревне в кустах, у конечной остановки дачного автобуса, отринув нетерпение с беспокойством, у меня теперь это хорошо получалось, да ждал первого утреннего рейса.

И комары меня не одолевали, не по вкусу пришлась им моя кровь, раньше надо было дать им себя попробовать, и спрей бы не пригодился, так что ждал я в комфорте, и утренняя свежесть не доставляла мне неудобств, научился я с ней бороться, и было это легко, я просто как будто на ходу вспоминал давно забытые умения.

Можно было, конечно, отправиться к дому Саныча сразу и напрямки, но мне захотелось пройтись по посёлку в компании дачников, чтобы осмотреться по сторонам не торопясь, чтобы послушать разговоры, чтобы понять, кто здесь живёт. И ещё, я ведь раньше никогда ни от кого всерьёз не таился, потому просто не знал, каким же именно образом следует играть в шпионские игры.

Вообще вся жизнь этих полудач-полупосёлка концентрировалась здесь, на конечной остановке. Тут была большая площадь, отсыпанная для всеобщего удовольствия мелкими чистыми гранитными камушками, а не грязным гравием, были лавочки для ожидающих в тени разлапистых деревьев, были три магазинчика, не слишком отличающихся от ларьков, и были торговые ряды.

Сначала-то, когда их установили, обрадованные дачники думали, что это они будут продавать здесь свои дары огородов заезжим людям, и даже отдельные скандальные бабки схватились было тут не на шутку в битве за торговые места, но не прокатило. Ездили сюда, конечно, отдельные товарищи, чтобы по дешёвке затариться овощами в сезон, но редко и мало, далеко же от основной трассы, и не было смысла тут сидеть в ожидании покупателей.

Вместо этого здесь самим дачникам начали продавать всякую хозяйственную мелочь, семена там, удобрения, мелкий инструмент, спирали от комаров, перчатки и много чего ещё.

И даже сейчас, рано утром, в почти семь, начало восьмого, тут уже тёрся народ. Кто-то ждал автобус, чтобы уехать в город со своими битком набитыми корзинами, кто-то кого-то встречал, а ещё несколько похмельных тел изнывало в ожидании у магазинчика, ну где же эта продавщица, мать её за ногу, когда она так нужна, ну нельзя же быть настолько неклиентоориентированной, ну надо же понимать свою социальную ответственность!

Я невольно поулыбался в ответ на эти горячие речи, но тут все резко оживились и загомонили, потому что сначала раздался гул большого двигателя и завывание уставшей трансмиссии, а потом из-за поворота показался старый здоровенный автобус, и был он набит битком.

И сидели в том автобусе всё сплошь пенсионеры, да и то в основном бабки без дедов, потому что если у какой бабки и сохранился дед, то она уже, как королева, в автомобиле передвигалась, пусть обычно стареньком, но всегда бодром и, самое главное, вместительном.

Я не торопясь встал, пусть автобус подъедет, пусть остановится, пусть все глаза смотрят только на него, и вышел на площадь только тогда, когда она вся заполнилась шумом и гамом.

Желающие уехать начали штурмовать свободные места, мешая друг другу своими корзинами, площадь заполнилась людьми, и я решил пересечь это небольшое человеческое море, потому что кое-кто уже направился бодрым шагом по дороге вперёд, к родным грядкам, кое-кто остановился поболтать, в общем, было самое время.

И ведь прошёл я по краешку, но всё равно, пришлось уворачиваться от каких-то грабель и корзин, всегда меня бесило это в бабках, и вот одна, громогласная такая, увлечённо пояснявшая что-то другой, оступившись, толкнула своей необъятной кормой соседку, та следующую, и вот её, эту следующую, мне и пришлось ловить, потому что она, взмахнув руками, собралась падать.

— Ой, Никитишна! — спохватилась та, громогласная, — ты как, не расшиблась?

— Нет, — прокряхтела Никитишна, крепко уцепившись за мою руку и не собираясь отпускать, — поймал меня кто-то, спасибо ему.

— Так! — быстро сориентировалась громогласная, — очень хорошо! Вы, молодой человек, бабушку доведёте, раз поймали? Вам куда самому надо-то?

— На восемнадцатую линию, — ответил я, пожав плечами, втайне довольный, что внедрение началось, и началось очень успешно, — и доведу, конечно. Мне не трудно. Только скажите, куда именно.

— На пятнадцатую! — радостно ответила Никитишна и я, посмотрев в её лицо с нацепленными на нос большими чёрными очками, понял, что она если и не слепа как крот, то рядом с этим. Но само лицо хорошее было, доброе и улыбчивое, интеллигентное даже, с таким отчётливо видимым на нём выражением стеснения, что мне немедленно захотелось ей помочь.

— А как же вы без палочки-то? — спросил её я, увлекая за собой и прихватывая в свободную правую руку её корзину, мой-то пакет на левой висел, вместе с самой Никитишной, — да в столь дальний путь?

— Так ведь вижу я! — обрадовала меня она, — немного, с растопыренную пятерню на вытянутой руке, но вижу! И встречать меня правнучка должна была, но проспала, наверное, распустёха.

— А что же вы себе зрение-то не почините? — удивился я, — ведь делают сейчас, в микрохирургии делают.

— Ой, милый, — всплеснула свободной рукой она, — так ведь мне восемьдесят пять лет уже, это раз! И работала я там, в микрохирургии этой, сама работала, вот сколько она там стоит, столько и работала, это два. Пойми, так я хоть что-то вижу, а ведь могу и ничего.

— А-а, — уважительно отозвался я, — понятно. Меня Даниил зовут, кстати.

Собственным именем называться было опасно, наверное, но придумывать себе другое было бы глупо, ведь знали меня здесь все эти соседи немногочисленные в лицо, на это и был расчёт.

— А меня Дарья Никитишна! — заулыбалась бабушка, — и извини меня, Даниил, что вцепилась в тебя, что тащиться тебе со мной придётся в даль такую, что неудобство тебе одно со мною…

— Стоп-стоп-стоп! — решительно прервал я её, — во-первых, нам всё равно по пути, а во-вторых, никаких неудобств нет, не придумывайте.

— Спасибо, — поблагодарила меня она и замолчала, изредка поглядывая на меня в неловких попытках рассмотреть.

— А вы знаете что, Дарья Никитишна? — предложил я ей спустя минутку тишины, — вы, может, расскажете чего, про дачи эти расскажете? Я тут человек новый, мне интересно. Дорога долгая, а так покороче будет.

— Ну, если интересно, — оживилась она, — то слушай!

И я узнал, что дачи эти хорошие и большие, и что микроклимат тут, разве что подтапливает иногда. И есть одна главная дорога, по которой мы идём, и от неё двадцать пять линий нарезано, в сторону от реки, но по-человечески, как в настоящем посёлке, только на первых трёх-пяти линиях живут, а вот чем дальше, тем хуже и реже, за двадцатой линией даже и света нет, но оно там никому и не надо.

И связи с интернетом здесь нет тоже, точнее есть, но одно деление, и то за ним надо на крышу лезть, а года её уже не те, чтобы по крышам лазить. И что свет здесь отключают часто, как дождь или гроза, так и отключают, но вода есть, с девяти до пяти подают, только из Амура она напрямую, пить не рекомендуется, а вот грядки поливать можно. Не сразу, конечно, надо ей отстояться дать, профильтровать даже, обеззаразить, и тогда можно. А для питья колодец не подойдёт тоже, уж очень грязны поверхностные воды, скважину бить нужно, у них вот есть, на сто двадцать метров скважина.