Я протянул руку к своей наплечной сумке и вытащил оттуда два свёртка, в одном триста, в другом четыреста тысяч, сегодня их сделал, когда деньги доставал, в магазин сходить.

— Один — для меня, на всякий случай оставляю, — и я протянул Тимофеичу первый, — на чёрный день. Второй, это если дом сгорит, то хозяину бывшему подкинешь аккуратно, приедет когда, и не перепутай, потому что здесь денег больше и письмо ещё есть, видишь?

— Вижу, — чрезвычайно серьёзный старшина принял оба свёртка от меня с поклоном, — и сделаю! Можешь не сомневаться, Данило, у нас не пропадёт! Не проспим и не прошляпим! Спасибо, значит, за доверие!

— Кому, как не тебе, — улыбнулся я и продолжил: — Но это я о том, что было. Теперь о том, что есть и что будет. А вот тут всё уже много хуже. Мне надо в силу входить, пока же получается только сидеть и ждать у моря погоды. И, если всё так будет продолжаться и дальше, ни к чему хорошему это не приведёт.

— Всё так, — вздохнул Тимофеич, — всё верно. Сидеть здесь — не высидишь ничего. Тебе бы, Данило, старшего какого найти, да поучиться от него уму-разуму, по-другому никак.

— Хорошо бы, — согласился я, — да только где ж его взять? У вас, кстати, на примете никого нет? И вообще — ну, разве ничего подобного ты, Тимофеич, раньше не видел? Должны же были тебе на жизненном пути все эти ведьмы и колдуны попадаться, ведь сказочные же вы эти, как их, персонажи, одного поля ягода!

— Должны, — кивнул старшина домовых, — и попадались. Но только проездом и только такие, от которых мы в лес бежали. Товарищ капитан вот ещё был, да. Пойми, Данило, никому наш посёлок не нужен. Не интересный он, понимаешь? В городе вся жизнь! А у нас ведь даже не посёлок, дачи у нас! Пришлые же все! Ни старожилов, ни правильной крестьянской работы, ничего — видимость одна! Не жили тут по-настоящему никогда, не роднились с этим местом, не возвращались сюда, как на родину! Тут даже слухи и сплетни — и те силы не имеют! Наплевать же всем! И на всё! И на всех!

— С одной стороны, это даже хорошо, — кивнул я, — это мне в самый раз. Значит, буду выкручиваться самостоятельно. В общем, связь мне нужна, телефон с интернетом, может, там найду хоть что-нибудь.

— С телефоном можно устроить, — Тимофеич неожиданно оказался очень продвинутым в этом плане, — по трассе в соседний, настоящий поселок можно сходить, да там на рынке у циганей и купить. С картой вместе, без паспорта! Но только, Данило, интернет твой — хрень полная, нет там ничего, кроме котов да баб гулящих, уж я-то насмотрелся из-за хозяйских плеч! Потеря времени, лени рассадник, ума живого погибель! Силы нечистой порождение!

— Ну, — улыбнулся я, — так уж и порождение. Да и нет у меня другого выбора, придётся там искать.

— И ничего там не найдёшь! — упорствовал Тимофеич, — пойми, Данило, знания сокровенные — это ведь не просто так! Это такая тайна, что сама себя бережёт! Хранитель ей нужен, знаток и блюститель!

— Как дядька Никанор? — вдруг тонким голоском перебил его Федька. — У него же и книги имеются, с письменами прелестными! И блюститель он их, и хранитель тож!

— Почему раньше не сказал? — неожиданно сварливо и посмотрел и спросил у него Тимофеич, — я-то, голова садовая, до того давно на Никанора этого рукой махнул, что и не сообразил сразу! Алкаш он в моих глазах, путаник и пьяница! И нет от него ничего хорошего! Но ты-то должен почтение иметь! Дядька же, не кто-нибудь!

— Вот, — растерялся Федька, — я и говорю.

— Говорит он, — передразнил его старший домовой, — лучше книги тайные тащи, а я его самого сюда сейчас представлю, выспрашивать будем!

— Помочь? — вызвался я, отставив в сторону кружку с чаем, — тяжёлый же!

— Нет! — замахал на меня руками Тимофеич, — если бы ты знал, Данило, сколько я его за годы-то прошедшие на плечах таскал, в зюзю пьяного, откуда же только не вытаскивал! Сам не пойдёт, так пусть хоть проедется в последний раз! Ну и сказать ему хочу кое-что без свидетелей!

Я пожал плечами и уселся поудобнее, принявшись смотреть на огонь. Не нравился мне этот Никанор, дурной он какой-то, но, если сумеет объяснить мне хоть что-то, путь показать, поклонюсь ему, от меня не убудет. Хотя отношения с ним я себе испортил, да.

— Вот! — радостный Федька выложил передо мной на пол три книги, — принёс! Смотри!

Книги были даже на вид интересные, как я их пропустил только, совсем из головы же вылетело, и все разные. Одна мощная, прямо кирпич, с обложкой из тонкой дощечки, оклеенной какой-то дорогой даже на вид тканью, с корешком из тонкой кожи, а ещё был на ней замок, и был он закрыт.

Так что пришлось её отложить и взять в руки другую, более похожую на нормальную книгу, третья-то вообще на походный блокнот смахивала.

Я раскрыл книгу и прищурился в потёмках, Федька сразу же подтащил керосинку и выкрутил в ней ещё фитиля, для большего света, но лучше не стало.

Не, так-то было всё видно, и буквы можно было рассмотреть, и бумагу, толстую такую бумагу, потемневшую от времени, вот только буквы эти были ужасно древними, не просто с ятями и ерами, как до революции писали, это я бы смог разобрать, а ещё раньше.

И писано было всё мало того, что в одну строку, без пробелов, так ещё и писано очень коряво, от руки. Буквы налезали одна на другую, мешали друг другу, и бумага была им под стать, такая же, много видевшая и пережившая, тёмная, с пятнами, заломами и потёртостями.

Так что письмо это было больше похоже на берестяные грамоты — некоторые буквы были знакомыми, но на этом и всё, и в слова они складываться упорно не желали, плыли и двоились у меня в глазах, в общем, тут был нужен или телефон с интернетом, или Никанор. Лучше бы, конечно, Никанор, потому что во втором случае потребуется ещё и бездна времени, и нет надежды на успех.

— М-да, — со вздохом протянул я, откладывая эту книгу и беря в руки блокнот, в надежде на лучшее, но без успеха, в блокноте всё было ещё хуже, — филькина грамота это, в общем. Тут специалист нужен.

В этот момент из коридора послышались звуки энергичной борьбы, как будто две кошки сцепились, а потом в дверном проёме комнаты возник Тимофеич, и пятился он задом, и тянул за собой с усилием Никанорову авоську, а помятый дядька ехать не желал, и цеплялся он за доски паркета когтями, и отбрыкивался от старшины ногой, и елозили они туда-сюда, шаг вперёд и два назад, но тут к ним кинулся Федька, и вдвоём они быстро представили передо мною так нужного мне специалиста.

— Да он же в невменозе! — разочарованно сказал я, посмотрев на Никанора, — Тимофеич, ты только глянь в глаза его мутные, он ведь до сих пор никакой! Его в больничку бы, под капельницу положить, витаминами прокапать, а не тексты толковать!

— Косит! — авторитетно отрубил старшина, — хоть и плохо ему сейчас, но разговаривать может! Ты бы знал, Данило, как он меня сейчас обложил! Словами-то бранными! И колдовать пытался же, сволочь, но печать твоя не дала!

— Так он и меня недавно обласкал, — припомнил я, — ты что же это, Никанор, лаешься матерно? Да ещё при девушке? Не надо так, рот должен быть чистым!

— А ты почему нежить не пожёг? — уставился он на меня без страха своими пропитыми, оловянными глазами, — почему с ним разговоры разговаривал?

— А что, не надо было? — развёл руками я, изображая полное недоумение с растерянностью, — так ведь откуда мне, Никанор, знать? Наставить-то меня некому, такие дела! Не видел я никогда раньше нежить-то, не знал, что оно такое, так что считай это интересом исследователя, понял?

— Понял! — и Никанор желчно сплюнул мне под ноги, — вот и исследуй дальше! Хрен тебе, а не знания тайные!

— Послушай, — вздохнув и успокоившись, тихо и для всех, не для одного Никанора, старательно не замечая плевка, хотя Федька оскорбился смертельно, начал я, — дядя. Не знаю, что у тебя случилось и какое горе произошло, да и откуда мне. Но я в нём не виноват, и Тимофеич тоже, про Федюньку уж и не говорю. Ты пришёл к ним много лет назад, меня тогда даже на свете не было, и приняли они тебя, и приютили. И терпели все выходки твои, и ухаживали за тобой с почтением, которого ты уже не стоишь. К знаниям твоим почтением, к положению твоему. Дали они тебе своё сочувствие, в помощи не отказали, но так, наверное, и надо, так и должно быть. Вот и я сейчас прошу у тебя помощи, не справиться нам без тебя. Сила у меня есть, Никанор, а вот знаний, как с ней управиться, нет совсем. И враги у меня есть, как же без них, и идут они по следу моему, и найдут, наверное, довольно скоро. И не думаю я, что выстоять сумею, не смогу я защитить ни себя, ни кого другого, а потому надо нам…

— Гладко стелешь, — перебил меня Никанор довольно-таки желчно и злобно, ни капельки он не смягчился, — надо же, какая сирота казанская! Когда меня мучили водой холодной, по-другому разговаривали! Смеялись, порошком в глаза сыпали! На верёвке держали, как собаку! Били, огнём пугали! Книги мои присвоили! А потом, в конце самом, ты же меня в нужнике утопить грозился! Не помнишь разве?

— Чего не скажешь в шутейном разговоре, — пожал плечами я, — между своими-то! Я пошутил, все улыбнулись, это чтоб обстановку разрядить. Но так ведь и ты передо мною не ангелом предстал, Никанор, вид непотребный у тебя был до невозможности, и запах, и мухи, как же без бани обойтись-то было? Без бани, друг, было никак нельзя. Так что не обижайся ты, не враги мы тебе, наоборот, разве стали бы враги так делать? И Тимофеич за тебя переживал, и все остальные, даже я проникся, ну не обижайся ты, пожалуйста. Понимания у тебя прошу я, Никанор, понимания и помощи, без тебя ну никак!