И он ждал, и вызывали, и хватало ему этого, но потом сдох Козырь, сгнил заживо где-то за границей, и похоронили его, а ему, Григорию, сказали, что если он ещё раз о себе напомнит, если только хоть край рожи своей поганой в город высунет, то даже пожалеть об этом не успеет.

И отходили его на прощание ногами, до полусмерти отходили, покрепче запомнил чтоб, и едва не убили, ведь ему уже тогда много было не надо, кончилось же здоровье, кончилось же всё.

И денег больше не было, а ведь что такое зарабатывать, он за всю жизнь так и не узнал, и остался он один, совсем один.

— Ну? — издевательски посмотрел я на эту тварь, когда она замолчала, — и что же тебе непонятно? По мне, всё ясно, как белый день. А Саныч виноват только лишь в том, что не дал тебе по голове ещё лет тридцать назад. По-хорошему, на кол бы тебя посадить, да жаловаться запретить, и не один раз, а много, за каждый твой подвиг отдельно бы тебя сажать, вот это и была бы настоящая справедливость. Как ты там говорил, бездна боли и отчаяния, да? Хорошо же звучит, особенно для тебя, Григорий! Отлично просто!

— Да если бы! — взвыл он в тревоге, потому что ну действительно, что его слушать, сжечь просто, да и всё на этом, — если бы я знал! Если бы я знал, — и он ткнул пальцем вниз, — что там что-то есть! По-настоящему знал, а не как сейчас рассказывают! Я бы! Я бы тогда!

— Ты про веру, что ли? — удивился я, — а кто тебе мешал? Наоборот, один из ваших, например, огромные кресты по сопкам в глухой тайге ставил, и надписи ещё там такие были: «Крест — бесам язва!» И фотографии их на рекламных баннерах вдоль дорог размещал, чтобы, значит, никто не пропустил, чтобы все увидели. Непонятно, правда, к чему он это делал и как у него это совмещалось, но ведь делал же!

— Не то! — снова взвыл он, — вера — не то! Может, есть, а может, нет! Мне точно надо было знать, точно! Почему не предупредили, почему? Если бы сказали, если бы с самого начала показали, по-другому бы всё было! А теперь нет впереди ничего, только бездна! Боль и мрак! Нет возврата! Нет спасения! Небытия хочу! Небытия!

— Ох и гад же ты, Григорий, — покачал головой я, — и снова тебе кто-то другой виноват, только не ты сам. А как по мне, так тебе и надо. Мне даже радостно, понимаешь, от этого! Эх, взять бы вот всех, кому ты горе принёс, да показать тебя сейчас!

— Им хорошо! — и тварь Григорий заскулила в негодовании и зависти, — я ведь все их грехи на себя взял! По незнанке! А Саныч нет! Не взял! А должен был, раз так всё устроено! Несправедливо это! Несправедливо!

— Что, совсем ничего? Вот прям-таки ни капельки? — он в жуткой обиде помотал головой, а я рассмеялся в облегчении, — ну и правильно, вот лично я орден бы Санычу за тебя выдал! Ладно, всё это очень интересно, но время уже позднее, надо с тобой что-то делать. Ты мне тут не нужен, да ты никому не нужен, а вот внизу тебя заждались.

Тварь замерла, начала тихонько поскуливать в ужасе, елозить на месте начала, ей хотелось и убежать, и броситься мне в ноги, но бежать было ей страшно, это означало сразу в огонь, без предупреждений, и она это ясно видела, а в ноги тоже не стоило, запах же, да и вообще неприятно.

А я всё никак не мог решиться, рассказал-то он мне много, но всё же это был просто рассказ, не хватало мне злости и уверенности, не привык я ещё. Опять же — бездна боли и отчаяния, это же навсегда, навечно, если верить ему, это же очень серьёзно и, пусть ему там самое и место, но чего ж сами-то не забрали-то, чего здесь-то оставили? Меня ждали? А кто я такой?

— Повремени! — тварь Григорий снова распласталась передо мной и завыла утробно, обнимая землю, — не отправляй туда, не надо! Буду тихо тут сидеть! Тихо! Ну что тебе стоит-то! Всегда же успеешь! Всегда! Кровь твоя на мне! Кровь! Не убегу! Не могу уйти от землянки! И это ведь в той жизни было! В той! А в этой не сделал же я ничего!

— Как это — ничего? — удивился я, — а на меня кто броситься хотел? Кто домовых пугал? Ольгу Собакину кто с ума сводил?

— Не пугал! — принялась выть тварь, — завидовал! Смотрел! К ним хотел, туда! В тепло! Холодно мне! А на тебя — ну не кинулся же! Нельзя за мысли карать! Нельзя! Несправедливо!

— Я вот от тебя сегодня только и слышу про несправедливость, — покоробили меня чего-то эти его завывания, — заткнулся бы ты уже на эту тему, сволочь.

— Понял! — подкинулся он, — понял! Ни слова! Эх, если бы раньше знать, я бы…

— Да если бы раньше всем знать, — лениво процедил я, решаясь, — по-другому бы жизнь пошла.

— Нет! — обрадовалась тварь тому, что может мне что-то подсказать, — нет! Знают! Ведьмы знают! Что все они обречены, кроме верховных! С теми что-то другое происходит! В бездну идут! Но все надеются стать верховными! Все верят, что ускользнут! А кто нет, сама виновата!

— Оп-па! — и мне стало очень интересно, — а про ведьм откуда знаешь? Ты же никуда из этого леса не уходил? Где успел познакомиться? Они тут были?

— Нет! — отчаянно затрясла головой тварь, — нет! В той жизни ещё! Брали их с собой, когда убивали! А потом пили вместе! И остальное тоже! Веселье! Ещё людей им поставляли! Бомжей уличных! Поймать, помыть, продать! Кто их считает-то! Я много могу про них рассказать! Много! Хоть и не мои это были дела! Козыря! Они его потом и сжили со свету! Не поделили чего-то!

— Интересно, — в сомнении посмотрел на него я, — очень даже.

— Очень! — с готовностью согласилась со мною тварь, — про всех расскажу! Много знаю! Много видел! Не отправляй только туда, в бездну! Не сегодня! Ну хоть недельку-то дай! Месяц!

— Ну, как же не отправлять, — ответил я, — а если ты поймаешь здесь кого-то?

— А ты мне запрети! — обрадованно начала советовать тварь, — запрети! Печать твоя на мне! Кровью! Буду тихо сидеть! В землянке! И даже там не увидят, не найдут! Как тогда, когда Саныч и тот, второй, искали меня, но не нашли! Не будет вреда!

— М-да, — и я задумался, сжечь его надо, конечно, и все дела, но до того он мне сейчас самого мерзкого, жалкого и убогого бомжа напоминал, что рука просто не поднималась. Я понимал, ясно и отчётливо понимал, что надо, что это даже моя почётная святая обязанность, роль палача на сегодня примерить, и что жалеют бешеных собак только после их смерти, но что-то в глубине души не давало. Да и не убивал я раньше никого, может, поэтому, в общем, разыгралось во мне чистоплюйство, и неприятно мне от самого себя стало.

— Ладно, — помедлив, сказал я вытянувшейся в струнку и следившей за мной во все глаза твари, — живи пока. И вот так ещё сделаем, — и я потянулся к своей крови, проникшей уже в глубину твари, и отозвалась она, — зло творить запрещаю. Показываться кому-либо запрещаю. Уходить из землянки запрещаю. Сиди там и думай о вечном, понял? А я тебе чуть попозже навещу, расскажешь мне, что знаешь. Готовься и вспоминай.

— Понял! — подпрыгнула тварь в своей жуткой радости, — понял! Буду сидеть! Тихо! Буду думать! Вспоминать буду! Всё расскажу, всё!

— Вот и хорошо, — поднялся я, — теперь пойдём, покажешь мне свою землянку.

И мы пошли, и дошли быстро, и посмотрел я, что это за землянка такая да как он в ней прячется, и остался доволен. Нормально он спрятался, понятно теперь, почему его Саныч не нашёл. А потом я пошёл домой один, прижёг только Григория на прощание, хорошо так прижёг, не жалея, показал ему бездну, но как до него по-другому достучаться, я не знал, а так хоть уверенности придал, и ему, и себе.

Не было меня больше двух часов, но, когда я подошёл к дому соседки, там меня всё ещё очень ждали, ждали и переживали.

— Всё, — отмахнулся я от расспросов, — спите спокойно, Ольга Анатольевна, проводил до трассы и в город отправил.

— Он не придёт больше? — неверяще уставилась та на меня, — точно?

— Точно-точно, — подтвердил я, — с гарантией. Приблудился он просто, такие дела. Да и что бомжу тут делать? Зима же скоро, а тут ни друзей, ни помоек нормальных, собаки же везде ещё. Но на будущее всё же запомните, если что, сразу ко мне, хорошо?

— Хорошо! — закивала она, — ой, хорошо! И спасибо тебе, Даниил, спасибо большое! Кто бы ещё, если бы не ты! Одна ведь я тут, совсем одна!

— Ну, все мы тут одни, — улыбнулся я, — если по домам сидеть. А если дружить, так и не одни. Сходите завтра в гости к Зое Фёдоровне, сделайте мне одолжение, она рада будет. Сходите?

— Конечно, — успокоившаяся соседка была готова пообещать мне сейчас всё, что угодно, — конечно, схожу!

— Ну и хорошо, — подытожил я и перевёл взгляд на Алёну, — пойдём, домой провожу, что ли.

Алёна спокойно кивнула, соглашаясь, попрощалась с соседкой, и мы пошли. Вечер был уже тёмным, ночь почти, ей приходилось светить под ноги телефоном, хоть в таком виде пригодился, мне же было нормально и так.

И настроение было хорошим, что у меня, что у девушки, мы, правда, помалкивали ещё, поглядывая друг на друга в темноте, она улыбалась, думая, что мне этого не видно, я тоже, и всё бы ничего, вот только когда прошли мы уже мимо моего дома, оглянулся я на показавшуюся на заднем дворе качающуюся авоську, елозил в ней кто-то, взволнованно и недовольно, и услышал оттуда еле слышимое, чуть громче комариного писка, но полное непонятных мне чувств:

— Ссыкун!

Глава 15

Глава 15

— Так кто там всё-таки был? — Алёна с большим сомнением посмотрела на меня. — Наши-то алкоголики все наперечёт, у них здесь своё, как бы это сказать, поселковое комьюнити, они по одному не ходят. И не пакостят тут, закон у них такой. Здесь они члены общества, не просто так.