В авангарде, как тёмный, затаившийся вал, стояли орки. Их было не так много, всего два штурмовых батальона, лучшие из лучших, те, кто выжил в самых жестоких схватках. Они были одеты в новую броню, которую мы выковали по моим чертежам. Их старые, зазубренные топоры были заменены на новые, с длинными рукоятями и утяжелёнными навершиями, способными проломить и шлем, и череп под ним. Они стояли молча, не издав ни единого звука, но это молчание было страшнее любого боевого клича. В нём чувствовалась спрессованная, доведённая до предела ярость целого народа, жаждущего мести.

Урсула стояла перед их строем. Она не кричала приказов, просто стояла, огромная, неподвижная, как скала, и её присутствия было достаточно. Её взгляд был прикован к перевалу на северо-западе, и я знал, о чём она думает. Для неё этот поход был лишь прелюдией, репетицией. Она смотрела на «Чёрный Клык», а видела степи.

По флангам основной колонны, как две стальные челюсти, расположились полки «Ястребов». Это была моя гордость. Мои первые солдаты, прошедшие со мной огонь, воду и мою «академию». Они больше не были похожи на то ополчение, которое я встретил в Каменном Щите. Вместо разномастных кольчуг и кожанок на них были стандартные, тёмно-серые комплекты из плотной шерсти, поверх которых были надеты лёгкие стальные кирасы. На головах — простые, функциональные шлемы-салады, не мешающие обзору. Но главным их оружием были не они сами, а то, что они держали в руках. Тысячи винтовок, с отполированными до блеска стволами. Лица были спокойны и сосредоточены. Они знали, что такое моя война.

А в центре, в самом сердце этого стального организма, находилось то, ради чего всё и затевалось. Мой главный аргумент, прибывший несколько дней назад.

Десять созданий, которые не имели ничего общего с изящными баллистами или катапультами. Батарея «Молотов Войны». Мои первые нарезные пушки.

Они были не похожи на неуклюжие мортиры. Стволы были длиннее, тоньше, из новой, тёмной, матовой стали. Они стояли на новых, усиленных лафетах с большими, окованными железом колёсами. Каждую пушку обслуживал расчёт из восьми человек, вымуштрованных до автоматизма. И это были смешанные расчёты, самое наглядное воплощение моей новой армии. Командиром каждого расчёта был гном-артиллерист, один из тех, кого Брунгильда обучила лично. Эти бородатые, кряжистые мастера относились к своим пушкам с религиозным трепетом, протирая каждый винтик промасленной тряпкой и шепча им что-то на своём языке. Помощниками у них были люди, мои лучшие сержанты, которые прошли ускоренный курс баллистики и теперь могли с приемлемой точностью рассчитать упреждение и угол возвышения. А самой тяжёлой работой, подтаскиванием снарядов и работой с банником, занимались самые сильные и выносливые новобранцы, в основном, бывшие крестьяне, для которых болванка снаряда была не тяжелее мешка с зерном. К каждой пушке была прицеплена специальная зарядная повозка-передок, где в обитых войлоком гнёздах, как драгоценные яйца, лежали снаряды. Я смотрел на них, и сердце моё билось ровно и тяжело, как удар поршня в паровой машине.

Сам я не собирался гарцевать перед строем на белом коне. Моё место было не там, командный пункт представлял собой специально оборудованную, укреплённую повозку, запряжённую четвёркой выносливых мулов. Внутри большой стол с картами, мощная подзорная труба на штативе, несколько ящиков с документацией и два писаря с наточенными перьями. Рядом с повозкой десяток юрких мальчишек-неко, моя служба связи.

— Всё готово, командир.

Генерал Штайнер, одетый в свой парадный, подбитый мехом плащ, который нелепо смотрелся на фоне его измождённого лица, подошёл к моей повозке. Он отдавал рапорт, глядя куда-то в сторону.

— Авангард построен. Штурмовые батальоны на исходных. Артиллерия в походной колонне. Ждём вашего приказа.

— Вольно, генерал, — кивнул я. — Занимайте своё место. Вы командуете правым флангом прикрытия. Справитесь?

Он вздрогнул от лёгкого сарказма в моём голосе, но лишь молча кивнул и, развернувшись, заковылял к своему отряду. Он был сломлен, но он был солдатом. И он будет выполнять приказы.

В этот момент ко мне подошла Урсула.

— Мы готовы, — прорычала она, кивая на своих орков. — Мои парни уже чувствуют запах крови. Не заставляй их ждать слишком долго, человек. Иначе они начнут грызть друг друга от нетерпения.

— Скоро, Урсула. Скоро у них будет столько крови, что они в ней захлебнутся, — пообещал я. — Твоя задача идти впереди. Прощупать их оборону, но в лобовую не лезть. Вы мой кулак. А я скажу, когда и куда этому кулаку нанести удар.

— Кулак уже чешется, — бросила она, оскалившись и, развернувшись, пошла к своим воинам.

Я взобрался на свою повозку. Обвёл взглядом это море стали, шерсти и решимости. Поднял руку, в лагере воцарилась абсолютная тишина. Был слышен только вой ветра и нетерпеливое фырканье лошадей.

— Вперёд! — мой голос, усиленный рупором, прокатился над долиной.

И машина пришла в движение.

Первыми, без единого крика, тяжёлой, неумолимой волной, тронулись орки. За ними, рассыпаясь по склонам, двинулись «Ястребы». А потом, с глухим, тяжёлым грохотом, который заставил дрогнуть землю, покатились мои «Молоты». Колёса орудий и зарядных повозок скрипели, мулы и лошади хрипели, выдыхая густые облака пара, но колонна двигалась. Слаженно, организованно, как единое целое.

Глава 12

Глава 12

Неделя пути, всего семь дней, но разница между тем, что я оставил за спиной, и тем, что открылось передо мной, была так велика, что казалось, мы прошли не через горный перевал, а через портал в другое, более убогое и безнадёжное измерение. Всю дорогу меня не покидало ощущение слаженной, хорошо смазанной работы. Мерный, тяжёлый топот тысяч ног по промёрзшей земле. Скрип колёс и упряжи. Короткие, резкие команды офицеров, которые разносились в морозном воздухе и тут же исполнялись. Тишина. Никто не орал, не пел дурацких песен, не травил пошлых анекдотов. Армия работала, она шла на войну, как на тяжёлую, но привычную работу. И этот гул, это дыхание единого, стального организма, вселяло уверенность.

А потом мы вышли из последнего ущелья, и эта уверенность сменилась глухим, тошнотворным омерзением.

Первое, что ударило в нос, ещё до того, как мы увидели саму крепость, — это запах. Густой, всепроникающий смрад, от которого першило в горле и слезились глаза. Смесь гнилой соломы, нечистот, кислой браги, дыма от сырых дров, приторной сладости разложения и к этому букету недавно примешался едкий, горький дым от догорающих осадных машин. Запах долгой, безнадёжной, проигранной осады.

Лагерь осаждающих был разбросан по долине перед крепостью без всякой системы, без намёка на фортификацию или хотя бы элементарный порядок. Грязные, прохудившиеся палатки, кое-как слепленные из веток и шкур шалаши, открытые кострища, на которых в мутных котлах варилась какая-то серая, неаппетитная бурда. То, что когда-то было частоколом, теперь представляло собой жалкое зрелище: редкие, обугленные брёвна торчали из земли, как гнилые зубы. В огромных проломах, где эльфы, очевидно, не раз совершали вылазки, теперь лениво прохаживались часовые, всем своим видом показывая, что никакой атаки они не ждут. Чуть поодаль, на наспех сколоченных площадках, догорали три осадные башни. Они горели медленно, нехотя, испуская клубы жирного чёрного дыма — прощальный салют в честь собственной бесполезности.

Между всем этим бродили люди. Я не мог назвать их солдатами. Оборванные, грязные, с ввалившимися глазами и землистыми лицами, они напоминали скорее толпу беженцев или каторжников. Их доспехи, когда-то, наверное, бывшие гордостью своих хозяев, потускнели, многие были помяты. Они двигались медленно, апатично, и в их глазах не было ничего, кроме глухой, застарелой тоски. Это была не армия. Это был приговор старой войне, старой тактике, старой аристократической спеси, которая до сих пор не оправилась от потери магии.

А рядом с лагерем, на обширном поле, которое когда-то, наверное, было пастбищем, раскинулось то, что стало главным памятником этой осады. Кладбище…

Оно было солидным, почти как сам лагерь. Сотни, а может, и тысячи свежих земляных холмиков, над которыми торчали грубо сколоченные кресты или просто воткнутые в землю копья. Некоторые могилы были совсем свежими, на них ещё не успел лечь иней. Я видел, как группа солдат, молча, без всяких церемоний, тащит на плаще очередное тело и сваливает его в заранее вырытую яму. Ни священника, ни прощальных речей. Просто рутинная, конвейерная работа по утилизации собственных потерь. Месяцы бессмысленных, кровавых штурмов, героических, идиотских атак на неприступные стены, дуэлей с эльфийскими стрелками и магами. Всё это было здесь, в этой мёрзлой земле. Каждый холмик был немым укором их командирам, их лордам, их герцогу. Укором, который никто не хотел слышать.

Моя армия, выходя из ущелья, замерла. Я слышал, как за моей спиной раздаются сдавленные ругательства и изумлённые возгласы. Мои солдаты, которые прошли со мной через ад Глотки Грифона, которые видели смерть в лицо десятки раз, смотрели на это убожество с нескрываемым презрением. Орки Урсулы тихо рычали, их ноздри раздувались, втягивая запах поражения. Даже мои аристократы, которых я силком затащил в этот поход, смотрели на лагерь своих «собратьев по классу» с недоумением. Это был наглядный урок. Вот что бывает, когда войной командуют «благородные» идиоты.