Я почти не спал, мотаясь между участками, внося коррективы в чертежи, решая сотни мелких, но жизненно важных проблем. Где брать воду? Куда отводить нечистоты? Как организовать сменную работу, чтобы люди просто не падали от усталости? Мой мозг инженера работал на пределе, перемалывая задачи, оптимизируя процессы, выжимая максимум из имеющихся скудных ресурсов.

Элизабет тоже не сидела без дела. Она готовила свой отряд к броску на восток. Проверяла коней, подгоняла снаряжение, отбирала лучших из лучших. Её кавалеристы и «Ястребы» не участвовали в общей стройке. Они чистили оружие, пополняли боезапас, изучали карты степей. На их лицах не было страха, только холодная, сосредоточенная решимость, каждый их знал, куда идёт.

На исходе дня, когда солнце уже начало тонуть в багровом мареве за западными пиками, на перевале показалась троица всадников. Они гнали своих лошадей так, что из-под копыт летели комья мёрзлой земли, а сами лошади были покрыты пеной. Гонцы из столицы.

Я встретил посланников у входа в свой командный бункер. Элизабет, которая как раз шла ко мне с очередным отчётом, остановилась рядом. Старший из них, молодой парень из гвардии герцога, соскочил с лошади, чуть не упав от усталости, и, преклонив колено, протянул мне запечатанный тубус.

— Его светлость герцог барону фон Штольценбургу, — выдохнул он.

Я сломал печать, развернул пергамент. Элизабет заглянула мне через плечо. Письмо было от её отца было именно таким, каким я и ожидал его увидеть, шедевром политической эквилибристики.

«Мой дорогой барон, — начинал герцог своим витиеватым почерком. — С тяжёлым сердцем и глубокой тревогой получил я ваше донесение…»

Дальше шло несколько абзацев ритуальных причитаний о «беспрецедентной угрозе», «страданиях народа» и «тяжести выбора». Герцог описывал бурю, которую мой план вызвал в столице. Я почти физически ощущал, как трещит его тронный зал от криков возмущённой знати.

«…Граф фон Райхенбах на совете объявил ваш план „актом национального предательства“, — читал я вслух для Элизабет. — Он утверждает, что вы, впустив в герцогство орду беженцев, намеренно сеете чуму и хаос, дабы на волне всеобщего бедствия узурпировать власть. Его слова, к моему глубочайшему сожалению, находят отклик в сердцах многих благородных мужей, напуганных масштабом грядущей катастрофы…»

— Напуганных, — фыркнула Элизабет. — Напуганных тем, что придётся делиться содержимым своих амбаров и кошельков.

«…Епископ Теобальд, в свою очередь, с амвона главного собора провозгласил ваш „Фильтр“ „вратами в ад“, через которые слуги тьмы, прикрываясь личиной страдальцев, проникнут в наши земли, — продолжал я читать. — Он призывает паству к покаянию и молитве, утверждая, что лишь божественное вмешательство, а не ваши „дьявольские машины“, способно спасти нас. Его проповеди, как доносят мне, пользуются огромным успехом…»

— Конечно, пользуются, — процедила Элизабет. — Молиться проще, чем копать рвы. Райхенбах и Теобальд, два старых паука, они почувствовали, что паутина зашаталась, и спешат укрепить её, пока не поздно.

Я дошёл до конца письма, вот она, суть. После всех этих жалоб, опасений и тревог, шла главная фраза.

«…Тем не менее, взвесив все „за“ и „против“, и не видя иной, менее чудовищной альтернативы, я, скрепя сердце, вынужден одобрить ваш план и довериться вашему, пусть и нетрадиционному, видению. Я дарую вам чрезвычайные полномочия в долине и прилегающих землях для осуществления задуманного. Но да поможет нам всем Бог, барон. Ибо если ваш план провалится…»

Я скомкал пергамент.

— Он умыл руки, — констатировал я. — Классика. Дал разрешение, но всю ответственность переложил на меня. Если справлюсь, он мудрый правитель, доверившийся гению своего полководца. Если провалюсь, герцог — жертва обстоятельств, обманутая безумным авантюристом, которого можно с чистой совестью вздернуть на городской площади.

— Он политик, Михаил, — тихо сказала Элизабет. — Это его работа. Но он дал тебе главное, время и официальное разрешение. Выбрал твою сторону, хоть и сделал это так, чтобы в любой момент можно было переметнуться на другую.

— Он выбрал не мою сторону, — возразил я. — Он выбрал сторону выживания. Его шпионы, в отличие от графов и епископов, умеют считать. Твой отец понимает, что если сейчас не пополнить ряды армии и не найти рабочих для полей, то следующей весной нам нечем будет воевать и нечего будет есть. Мой Фильтр для него не спасение, а всего лишь самый эффективный способ набора рекрутов и практически рабов, по крайней мере такой статус у людей, впахивающих за еду, будет ближайшие пару лет. Самое страшное в том, что желающих будет просто прорва.

Мы помолчали, в сгущающихся сумерках наш недостроенный лагерь выглядел особенно зловеще. Ряды пустых палаток, как скелеты. Тёмные провалы вырытых рвов, как открытые могилы. Мы строили Ноев ковчег, но я не был уверен, кого мы на него пустим, а кого оставим за бортом.

— Ты уходишь завтра на рассвете? — спросил я, меняя тему.

— Да, —кивнула супруга. — Всё готово, люди рвутся в бой, особенно орки. Они скорее умрут в степи, пытаясь отомстить, чем будут сидеть здесь и слушать, как их народ вырезают.

Я посмотрел на неё, на строгий, волевой профиль, на твёрдо сжатые губы. Она тоже шла на свою войну, без пушек, без численного превосходства. С горсткой лучших бойцов против целой армии.

— Будь осторожна, — сказал я, и это прозвучало глупо, банально, но я не нашёл других слов.

Она повернулась ко мне, и в её глазах я снова увидел то тёплое, почти забытое выражение.

— Ты тоже, Михаил, — ответила она. — Твоя война здесь будет не менее грязной.

Элизабет аккуратно взялась на мою руку, её пальцы были тёплыми.

— Мой отец, при всей своей осторожности, понимает, что ты его единственный шанс, — добавила она уже тише. — Он будет прикрывать тебя, пока сможет, таковы правила игры.

— Я знаю, — кивнул в ответ. — Только я больше не играю. Если меня прижмут и выхода не останется, я переверну доску и сожгу их замки до тла. — Элизабет ничего не ответила, лишь крепче сжала мою руку.

На рассвете я провожал её отряд. Бойцы уходили тихо, без пафосных речей и размахивания знамёнами. Колонна из нескольких сотен всадников и угрюмая, молчаливая толпа орков. Они растворились в утреннем тумане, уходя на восток, в пасть к одному дракону.

А я повернулся и посмотрел на запад. Туда, откуда должен был прийти другой. И я не знал, который из них страшнее. На перевале уже стояли наблюдатели, и я знал, скоро они подадут сигнал.

Уважаемые читатели!

Следующая глава получилась довольно жестокой в плане психологии, но как есть…Можно пропустить, чтобы не нагнетать себе нервы, особенно, если есть потери сами знаете где…

Глава 18

Глава 18

Сигнал пришёл на рассвете, когда первый, робкий луч солнца коснулся заиндевевших пиков и превратил их в осколки розового стекла. Это был не рёв боевого рога, не тревожный набат, возвещающий о начале нового сражения. Ничего подобного, просто серия отчаянных, рваных вспышек сигнального зеркала на самой дальней, самой западной дозорной башне. Беспорядочная, паническая морзянка, которую мог транслировать только человек на грани истерики. Короткие, судорожные блики, которые кричали без слов: «Они здесь. Они пришли».

Я стоял на недостроенной стене главного бастиона моего форта, чашка с горячей, горькой дрянью, которую гномы по недоразумению называли кофе, остывала в моих руках. Внизу, в долине, кипела работа. Тысячи людей, как муравьи, копошились в мёрзлой земле, продолжая возводить мой «Фильтр». Звук молотков, визг пил, гортанные крики орков, ворочающих валуны, всё это сливалось в единый, монотонный гул стройки века. Ещё вчера этот гул меня успокаивал. Он был воплощением порядка, системы, инженерной мысли, побеждающей хаос. Но сейчас, глядя на панические вспышки на горизонте, я понимал, что построил плотину, не зная, какой силы удар на неё надвигается.

— Командир! — голос Эссена за спиной был напряжённым, как струна. — Сигнал с западного поста!

— Я вижу, Эссен, — бросил я, не оборачиваясь. — Поднять по тревоге первый и второй батальоны «Ястребов». Пулемётные расчёты на позиции. Но огня не открывать ни при каких обстоятельствах. Пока я лично не отдам приказ.

Через полчаса они появились. И слово «они» было самым жалким, самым неточным определением того, что я увидел. Из- за дальнего перегиба местности, как будто прорвав невидимую плотину, хлынула река. Мутная, серо-бурая, медленная, вязкая река человеческого отчаяния.

Масштаб, вот что било под дых, вышибая воздух из лёгких. Это не был ручей, не поток. Это была река, шириной в несколько сотен метров, и у неё, казалось, не было ни начала, ни конца. Она просто текла, заполняя собой долину, и состояла она из десятков, может, сотен тысяч людей.

Мы смотрели на них с высоты наших стен, и даже мои закалённые, прошедшие через ад Глотки Грифона солдаты замерли, их молотки и лопаты выпали из рук. Стройка стихла, в наступившей тишине был слышен только один звук, низкий, многоголосый, непрекращающийся стон, который издавала эта река, звук массы человеческого горя. Шуршание тысяч ног по мёрзлой земле, сухой, надсадный кашель, плач детей, который тут же тонул в общем гуле, как капля в океане.