Ну да, сторонится… ещё бы не сторониться такой квашни.

Сделав сначала доброе дело, а потом маленькую пакость ради благой цели, я наконец привёл свой противоречивый внутренний мир человека из будущего в какое-никакое душевное равновесие. И благополучно включился в здешнюю забаву под названием «Фараон».

Карточная игра такая. Играем по маленькой, по рублику. Суть… да преглупая игра, честно говоря. Делаешь ставку на карту, ну, скажем, на вальта или короля. Банкир тянет карты попарно: первая карта — проигрышная для игроков, вторая — выигрышная.

Если первая карта окажется валетом — все, кто ставил на него, проиграют. Если вторая — королём, то выиграют те, кто ставил на короля. Никакой способности к счёту, хитрости или мастерства тут не требуется.

Так банкир и тянет пары, пока колода не кончится или игроки не соберут свои ставки. Если ставка сыграла — игрок получает выплату один к одному: положил рубль — получил ещё рубль и сохранил ставку.

Но есть хитрость! Если твоя карта выпала дважды — один раз как проигрышная, другой как выигрышная — банк забирает половину ставки. В итоге я стою в минусе, а у банкира, который, естественно, человек Велесова, копится наличка. Хитро, хитро!

— Лёш, Лёш! Я тут подумала… чего это я поперёк брата иду? Едем домой! — к обеду меня нашла Полина и выглядела она встревоженно.

Чуть поодаль отирался Михаил Михайлович — тот самый «прекрасный жених», который, я уверен, и стал источником внезапно испортившегося настроения сестры. Вид у него был хоть и грустный, но решительный. Что, совсем плохо без бабы? Или финансы поют романсы?

— Что ж, пойду тебе навстречу, — вздыхаю я, будто великое одолжение делаю, — но и ты скажи: зачем ты мне эту старуху подсунула? Какая тебе корысть-то?

— Старуху⁈ Да ты. Да она. — Полина аж задохнулась от возмущения. — Моложе меня!

— Хороший дядька, Михаил Михайлович, — бормочу задумчиво, будто сам с собой разговариваю. — Отец моего одноклассника по гимназии. Думаю, его в гости позвать в имение…

— Не надо! — поспешно сказала сестра.

И тут же, чтобы отвлечь, ловко переводит стрелки, заодно подтверждая, что имя моей любовницы исковеркано:

— А Ирина… она таких молоденьких, как ты, любит. Кроме того, продала мне свою брошь — ты видел — всего за полтинник, а она все сто стоит! Серебром!

О как! Видать, шибко приспичило, раз моя сестрица вдруг всё честно выложила.

Получается, мной рассчитались по цене половины брошки? И ведь не стыдно ей. Я про Полину говорю, конечно.

— Брошь? Пятьдесят рублей… — пытаюсь возмутиться я, но не выходит.

Ну да, формально я должен вспыхнуть благородным негодованием, но… я своё получил и доволен, как слон. Да и полтинник за ночь — очень даже прилично. Я бы каждый раз не отказался столько иметь.

Тьфу… мысли мои греховные. Да и вообще, что я, альфонс какой?

— Чёрт с тобой, едем! — решаю я. — Только мне надо моих новых крепостных забрать. Поедем в тесноте, ничего не поделаешь. Блин… парень, говорят, всё ещё без сознания. Хоть бы в дороге Богу душу не отдал…

Глава 23

Глава 23

Собрались быстро, но трудности начались, когда ко мне притащили побитого беглеца, который был в отключке.

Бог ты мой… Да мне, считай, всучили почти труп! Жена — вернее, уже почти вдова — рыдала, пыталась что-то делать, но я ей решительно не позволил трогать мужа.

С трудом уложили бедолагу в карету на заднее сиденье. Ноги пришлось согнуть — длинноват он оказался. Соврал Тимоха, когда уверял, будто парень одного со мной сложения. Да и не парень это вовсе — мужик, лет под тридцать, просто жена у него молоденькая. И хотя морду ему изрядно помяли — без фанатизма, правда, — всё равно видно: парень смазливый.

«А красивая они пара», — мелькнуло у меня в голове. — «Такие и детишек бы себе под стать нарожали».

— Трогай! — бросил я в сердцах.

Хотелось убраться отсюда как можно быстрее, ибо я вовсе не был уверен, что сумею удержаться и не высказать всё в лицо первому богатею губернии после такого зверства. Ну продал бы… зачем своё имущество, считай, портить? Хотя формально крепостной здесь имуществом не является. Да, его продают и переписывают, но по факту у него и своё имущество имеется.

Вот это самое «добро» — всякую рухлядь, посуду и какие-то железки — и пытались мне всучить дворовые Велесова перед отъездом. Я велел взять только одежду с обувью, а остальное — посуду, инструменты и прочее барахло — оставить. Гроши тому «добру», смех один. Домик и тот не их был: жили в какой-то большой общинной семье, я пока толком и не понял, чьей. Вроде как побитого Алёши. Получается, тёзки мы, только женушка его величает не иначе как «Алёшенька».

Как зовут девку, я пока не выяснил — потом в купчей гляну. Сейчас нам бы уехать поскорее. Направляемся в Кострому… Там, авось, найдутся врачи и смогут осмотреть бедолагу.

Ехать, мягко говоря, было неудобно, потому как сидим мы втроём на заднем сиденье. Поместились, конечно, а куда деваться? Вижу, Полина моя пышет гневом, но молчит — из роли ласковой и послушной сестрицы выходить не хочет, наверное.

Ан нет, вышла. Стоило только отъехать подальше, где угроза в лице нудного Михаила миновала, как понеслось:

— Пошто тебе, братец, эта баба? — зашипела она негромко, но зло. — Молод ты, спору нет… да токмо грех велик — с замужнею-то…

— Чё ты несёшь? — прервал я её злобный шепоток, видя, как заливается краской лицо девушки, сидящей по другую сторону от Полины. Та прекрасно поняла, что имела в виду моя сестра.

— Ну да, помрёт болезный же… Вот и зачем купил тогда? — по своему истолковала мою гневную реплику сестрица.

Я-то имел в виду, что, когда покупал, девки вообще не видел, и плевать было, какая она. Из жалости купил. А Поля, вишь, домыслила. Но здесь любой домыслил бы…

Интересно, её Велесов пользовал? Хотя, вряд ли — он, насколько я понял, толстых предпочитает.

— А как же семью-то разымать? — вдруг подала голос девушка. — Даже хозяин наш и тот никогда не продавал порознь.

Ага, значит, не такая уж она и забитая. Сказала, да ещё с вызовом, хоть и прячет глаза. Впрочем, чего ей теперь бояться? Чай, уже и сама приготовилась помирать, да мужа мысленно отпела. Когда человек до края доведён, у него, бывает, смелость такая просыпается, о которой он и сам не ведает.

— Твой хозяин сейчас — вот этот господин, — усмехнулась Полина, напомнив, что её только что продали другому.

— Спасибо, барин… спасли от лютой смертушки, — слабо пискнула девица. — Не одного так забили батогами у нас в селе.

— Любушка… Лю-ю-бушка, ты где… — застонал её муж, приходя в себя от тряски.

Интересно, «Любушка» — это имя или ласковое прозвище?

— Алёшенька, ты жив! Я тоже жива, меня не стали наказывать! Где у тебя болит, скажи, дай помогу, — защебетала она, пытаясь прорваться к мужу.

— Сиди уже, — зло одёрнула Полина девку, которая уже полезла через столик к побитому. — И без того ехать невмоготу.

К вечеру добраться до Буйского тракта повезло ещё засветло. Останавливаемся на ночлег на первом попавшемся постоялом дворе.

Ермолай с Тимохой попытались было донести стонущего Алёшу вдвоём, но куда там — мужик здоровенный. Пришлось подключиться мне и жёнке Алёши. Вот так, вчетвером, держась каждый за свой край рогожи, мы и втащили бедолагу в номер.

Хорошо, хоть не мне с ним ночевать. Я один спать буду. Полину с Любушкой — а она реально Любовь — за свой счет я поселил в отдельном номере, а Тимоху, Ермолая и Алёшу — в общем, на восемь коек. Выбор здесь, признаться, невелик: гостиница эта на весь тракт одна и всего с пятью номерами, из которых три — общие. Сейчас большие гостиницы найти трудно, обычно попадаются такие вот постоялые дворы на шесть-восемь номеров.

На следующий день выехали рано, даже не став завтракать. Алёшке было всё так же хреново: он то в забытьё провалится, то, когда придёт в сознание, стонет без передышки. Мужику уже рассказали о том, что он сменил точку привязки, — но, похоже, ему всё равно. Оно и понятно — в таком-то состоянии.

До Костромы добрались уже под вечер следующего дня. Хоть и торопились, но кони ведь не железные — подустали. Все, кроме Клопа. Тот реально будто машина, а не лошадь. Ермолай обмолвился, что, будь он один, то ещё столько же легко проехал за день.

— Это же бесчеловечно, так бить своих крепостных! — возмущалась молоденькая барышня в приёмной губернской больницы.

Платье светлое, простого покроя, но дорогое, волосы убраны строго, а глаза сверкают праведным гневом. Не из персонала, это видно сразу — руки холёные, не для чёрной работы, голос поставлен, спина прямая. Похоже, что из благородных, но при этом помогает в больнице с уходом за лежачими. Зачем ей это надо — не пойму. Скорее всего идеалистка какая-то.

Есть нынче такая порода молодёжи — начитаны, мыслят широко, пытаются жить по совести, а не по тем порядкам, что в обществе заведены. Верят, что стоит лишь крепко пожелать — и человеческую подлость можно искоренить, и научить всех быть добрыми. Мода такая пошла, особенно после недавних смут. В Москве таких очень много, но и здесь, гляди-ка, прогрессивная барышня встретилась.

Впрочем, не знаю, сколько в ней искренности, а сколько моды, но гнев у девицы настоящий.

Высказав мне своё обвинение, барышня резко развернулась на каблучках и, взметнув юбкой, вышла из приёмного покоя.