Выпив стакан горячего чаю с изумительно вкусными пирожными, выхожу во двор и тут же натыкаюсь на Тимоху. Вид у моего конюха недовольный: то ли жрать не дали, то ли бабы обломили, то ли ещё какая напасть приключилась.

Чего я, собственно, буду за крепостного переживать? Но всё же спрашиваю:

— Ну что, Тимоха, чем таким тебя уже с утра жизнь обидела? Всё ль нормально? Надеюсь, краснеть за тебя не придётся?

— Угу, — буркнул он. — Выспался, поел… Что ещё холопу надо? Хорошо хоть мне с тобой повезло. Попал бы к Велесову…

— А чё там за шум? — указываю на толкучку.

— Вчерашних беглецов пороть будут. Парня уже исполосовали, теперь его женой займутся, — хмуро отвечает Тимоха.

— Да ты что⁈ Поймали-таки? А нас они не выдали?

Стыдно, конечно, но первая мысль была вовсе не о несчастных… а о себе любимом.

— Меня не выдали. Да я бы и отперся — темно там было, кто ж разглядит. А тебя они точно не видели. Парень… он молчал. Молчит и сейчас, так как в отключке после порки. Выживет али нет — бабка надвое сказала. Бывает, что и не поднимаются после такого.

Тимоха поёжился и втянул голову в плечи.

— Девка… эх, барин… тут их и не спрашивают ни о чём. Им велено — её и порют.

— Что, может и не выжить? Вот дикость-то! Да и свинство это — звать гостей, да при гостях людей калечить и убивать, — возмутился я.

Впрочем, сказал это тихо, чтобы никто лишний не услышал нашу странную беседу. Я тут всё-таки гость, и свои правила устанавливать не могу. А некоторым помещикам, смотрю, это зрелище даже в радость…

— Слушай, Лёш… а купи ты эту дурёху. Убьют же! — внезапно подал идею Тимоха.

— Куда мне её? Ведь поди и мужа вместе придётся покупать… А он, сам же сказал, выживет или нет — неизвестно. Да и денег может не хватить, — засомневался я.

Тимоха сник, соглашаясь с правотой моих слов.

— Жалко… молодая, ребёнок совсем, — пробормотал он, потупив взгляд.

Мы оба замолчали. Я — от внезапно навалившегося чувства, что, может, всё-таки стоит попытаться что-то сделать, чтобы потом не мучиться угрызениями совести. Он — от той безысходности, что у здешних крепостных, кажется, прямо в крови.

— Идём глянем! — решаюсь я наконец.

Находим Велесова в окружении многочисленных гостей, что-то воодушевлённо обсуждающих. Выжидаю момент, подхожу поближе и, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо, прошу:

— Гм… Пётр Ильич, а не продадите ли мне вашу крепостную? Ну… ту, которую пороть собираетесь сейчас?

— О! Лексей, с добрым утром! — хозяин имения мне рад, словно старому другу. — Это ты про беглую? Пороть надобно обязательно, иначе другие решат, что и им можно! — он назидательно поднял палец. Впрочем, говорил добродушно, будто учил уму-разуму молодого и неопытного соседушку.

Я запнулся — что дальше говорить, куда рулить этот разговор, как вообще торговаться, чтобы не вызвать ненужных подозрений и расспросов?

— А хотите анекдот столичный? — сказал я первое, что пришло в голову.

Пётр Ильич оживился.

— Ну-ка, удиви!

— Значится так… Два инквизитора поймали ведьму. Один другому говорит: «Мол, надо её сжечь». Второй отвечает: «Ты что, дурень? Она ж такая красивая!» Первый подумал, подумал и сказал: «Согласен! Но потом всё равно сжечь!»

Смех, гогот и даже тоненькое ржание дам раздались не сразу, но уж точно не по команде Велесова. Обычно как бывает: хозяин имения хмыкнул — и вот уже все гости поддержали веселье. А промолчит он — и все молчат. Из уважения, наверное. Ну или из-за долгов. Многие, слыхивал, у Велесова занимают. В том числе и моя Иренка должна ему две тысячи ассигнациями.

А сейчас — ржут без команды, по-настоящему, от души. Значит, шутка зашла… ну, или народ тут просто не избалован столь тонкими, но неприличными намёками.

— Силён, силён! — расхохотался Велесов. — А ведь ты прав! Смотрю я на тебя — парень молодой, но за словом в карман не лезешь… Что ж, продам тебе холопку эту… За… да за пятьсот рублей забирай её и мужа. Только ежели мужик тот не выживет — уж не взыщи.

— Согласен. Ермолай! — кричу своему управляющему, который, оказывается, отирался рядом. — Давай купчую составляй. Покупаю сих крестьян! Ну? Где там моя покупка? Ведите!

— Да уж признайся честно, Алексей. Не видел бы — не стал бы и покупать девку, — добродушно смеётся Велесов и велит кому-то из своих заняться оформлением сделки с Ермолаем. Благо нужная сумма у меня с собой нашлась.

Гм… это ж какой размер у девицы? Четвертый, пятый? Нихрена себе «ребёнок». Тимоха, скотина, наврал. Вполне оформившаяся бабёнка, такая прям… кровь с молоком. Ясно теперь, отчего Велесов засомневался. Он ведь подумал, что я хочу такую… хм… форму собственности к себе в личное пользование! По себе, шельмец, судит. Хотя заметил я, что у Велесова свои вкусы: он пышнотелых любит, а тут из пышного грудь только… да бедра немного.

Но как ни крути: девка не малолетка, а вполне взрослая, только смертельно перепуганная… Однако, однако. Вот и ещё одна барышня нарисовалась! И что мне с ней делать-то⁈

Девица смотрит непонимающе, ещё не зная, что я её спасение, и взгляд её ко мне любовью, разумеется, не дышит. Да и не нужна мне её любовь! Я сытый с утра, в кои-то веки — даже думать о сексе нет желания.

— И ещё, братец, погляди, нет ли тут кого из местных умельцев, что раны лечить умеют. Пусть кто из крепостных подмогнёт и моё новое приобретение подлечит, — отдаю я распоряжение Ермолаю. — Как бы не помер по дороге.

По глазам вижу — удивила моего управляющего эта покупка, но ни слова против не сказал: мужик он смекалистый, себя понимает и против моей воли не идёт. Как заведующему моим хозяйством Ермолаю такая сделка, конечно, кажется откровенной дурью: толку-то с полуживого, хоть и молодого, мужика и перепуганной бабы? Прибыль — ноль, одни растраты. Наверняка подумал ровно то же, что и развратник Велесов: мол, барин прикупил девку «для утех». Ну и пусть думают, что хотят.

Тут же теряю интерес к происходящему. Порка продолжается, но уже наказывают других, да и не так жестоко как беглецов. Такое зрелище мне удовольствия точно не доставит.

Решаю пойти к лошадкам, среди которых стоит и мой Клоп. Оказывается, вполне приличный конь, несмотря на мышиную масть и смешное имя. Стоит, копытом бьёт, будто намекает: ну что, барин, поехали уже? Наверняка не терпится обратно в путь.

Попутно замечаю, что часть гостей вовсю дымят моими сигаретами. Это и понятно: табак я выбрал отличный, ароматизированный, а не ту вонючую дрянь, которой сейчас трубки набивают. Да ещё и хозяин поместья одобрил новинку. Ещё бы фильтр придумать… Но как объяснить, зачем он нужен? О вреде курения в это время даже не слышали. Не буду же я им про канцерогены рассказывать?

— Позвольте спросить, Алексей Алексеевич, а ваша вдовая сестра испытывает ли интерес к браку? — вывел из раздумий чей-то простуженный сиплый голос.

Оглядываю дядю, и припоминаю, что это один из дворян нашей губернии, хоть и не Буйского уезда. Михаил Михайлович Серебряков. Вот кому с фамилией повезло! С его сыном я, помнится, учился в гимназии и знаю, что земли у помещика с избытком, а вот крестьян почти нет, поэтому много и не сеет и, соответственно, небогат. Вроде жена у него была? Или вдовец уже?

Впрочем, сестре, хоть и зараза она, такого жениха я предлагать бы не стал… Одутловатая морда, щёки, как подушки, неопрятный сюртук, сам далеко не Аполлон. В общем — квашня квашней.

— Она больше по церковным делам, после того как овдовела. Мирское ей не мило, сам архимандрит Филарет её привечает, — тем не менее любезно отвечаю я. — А как ваш сынок Петруша поживает?

— Женился на дочке Ильина, — охотно отзывается Серебряков. — Я и землицы им отписал, да тесть два десятка душ выделил. Живут-поживают, супруга уже вторым брюхата. Привет от тебя непременно передам, непременно…

Он наклоняется ближе и доверительно шепчет:

— А ты скажи, дружок… Полина Петровна с чего живёт? Есть ли у неё имение? Может, дело какое ведёт… А дом у неё хорош ли?

Идея родилась в голове моментально.

— Дом у неё в Туле добротный, — начинаю я уверенно. — Папенька покойный богатей был — цельный прокурор! Да он ведь даже церковь у нас в селе на свои деньги поставил. Слыхивали о том, наверное? Сколько ей оставил — не ведаю, но вижу: не бедствует сестрица, по богомольям разъезжает, народ её уважает…

— А поместья у неё нет, — делаю паузу и бросаю наживку: — Да с другой стороны — зачем оно ей? Пусть моё возьмёт! Родная кровь всё жe!

Развожу руками, будто действительно готов жертвовать имением ради родственницы.

— Отдам, ей-Богу отдам! Только пусть потом денежку присылает. А у меня — сотни полторы крестьян, да наделы… Хозяйство большое и доходы неплохие.

Короче, расписал я Полину как приз желанный. Ну да, мордой она дурна, тут ничего не попишешь — так надо показывать другие достоинства: душу чистую да богатое приданое.

И, главное, я почти не соврал. Откуда мне знать, может, и вправду оставил ей папаша что-то? И дом у неё, я слышал, есть — хоть и небольшой, но всё же дом, не изба.

Главное — дать ему уверенность, что дорога к Полине открыта. Этот обрюзглый типчик моей сестрице точно не по вкусу придётся, и тогда Полина сама запросится домой, без всяких моих убеждений.

— Любопытно, любопытно… — пробормотал Серебряков, оживляясь. — Она о том не сказывала… да и вообще сторонится меня.