Мертвецы устилали его дорогу к короне. Свои и чужие.

И потому был он бледен, куда бледнее, чем обычно, и снежная белизна кожи сменилась пепельной серостью.

Поворот, за ним еще один. Я не сомневалась – в спальне искать бесполезно, нет, Рэндалл встретит нас во всеоружии… или хотя бы во всем блеске власти. Если бы тронный зал оборонять было проще, он остался бы там.

Перед кабинетом стояло всего двое солдат, синие мундиры Сандерана издали бросались в глаза. Спокойно и равнодушно они следили, как мы приближаемся, как мелькают окровавленные мечи в свете факелов, как тьма и холод ползут за нами. Они и не думали сражаться, шагнули в стороны, пропуская нас к дверям.

Это ловушка, колотилась вместе с сердцем единственная мысль.

И приманка в ней – корона.

Ветер хлестнул в спину, раздул огни факелов, но в шаге от сандеранцев исчез, словно на стену натолкнувшись.

Тускло блестели пуговицы мундиров, значки королевской стражи на груди, знаки отличия на эполетах – холодное железо. И столько его было, что любые чары умирали рядом с ним – куда там моему кольцу!

Один из стражей коротко мне поклонился:

– Его величество ожидает вас, леди. Проходите, вы и ваш спутник. Охрана пусть ждет здесь.

Если это и ловушка, то смысла ее мне не понять. Еще шестеро воинов оставалось с нами, и сандеранцы подпустили их близко, слишком близко, чтобы ружья могли их спасти. Но солдаты и не опасались нападения, словно весь мятеж, весь переворот не стоил их внимания.

Какая им разница, кто носит корону, если хозяин у острова один?

Сандеран.

Я стиснула кулаки и первой вошла в кабинет, распахнув створки. Рэндалл стоял у окна, к нам спиной, даже не обернулся, пока двери не захлопнулись позади нас. Множество свечей горело вокруг, жарко дышал камин, сквозь матовые стекла молочно белели огоньки лампад.

И железо, железо повсюду. Простое и холодное, и даже я его чувствовала, как легкое стылое дыхание в лицо, запах могилы и мертвого леса. Запах страха.

– Здравствуй, моя Джанет.

– Не могу пожелать тебе того же, Рэндалл.

13

13

Он обернулся, и я едва подавила крик. Да, седина щедро коснулась моих кос и горе оставило след на лице, но время к Рэндаллу оказалось куда беспощаднее, словно и оно ему мстило за все мучения Альбрии. Он осунулся, кожа туго обтянула скулы, глубокие морщины врезались в лоб и щеки. Но всего страшнее были глаза – пустые и холодные, как пепелище, развеянное ветром.

Хриплый голос, резкие и нервные жесты – все выдавало то, в каком кошмаре он жил последние годы. В кошмаре, который сотворил сам.

Против воли жалость шевельнулась в груди.

Но в этот раз я не хотела жалеть чудовище.

– Проходи и будь моей гостьей. – Он улыбнулся, но улыбка не осветила его лицо или глаза, только губы растянулись, и в мелких трещинках на них выступила кровь. – Ты и твой мальчишка.

Гвинллед склонил голову к плечу и прищурился.

– Я все еще могу убить тебя, дорогой дядюшка, и не важно, сколько холодного железа ты на себя надел. В конце концов, ты человек, ты хрупок. Достаточно будет свернуть тебе шею.

Рэндалл усмехнулся, и едва заметная тень веселья промелькнула в его глазах.

– Ты дурно его воспитала, моя Джанет. Разве так полагается убивать королей? Есть методы куда достойней – десяток ножей в спину, яд в вино, шкатулка в висок.

– Почему ты приказал пропустить нас? – я перебила его, не желая вновь запутаться в паутине хитрых речей. – Неужели ты еще на что-то надеешься?

– Нет. – Даже тень смеха слетела с лица Рэндалла, и он вновь отвернулся к окну. – В том-то и дело, что уже не надеюсь. Так зачем множить смерти? Я, похоже, и так принес их больше, чем следовало бы хорошему королю.

Горечь, что звучала в его словах, была столь сильна, что на миг мне почудилось, что вина – так хорошо знакомое мне ядовитое чудище – и его неустанно гложет. В памяти вспыхнуло уже знакомое сродство вины, которое сблизило нас когда-то после смерти Гленна, и сердце откликнулось глухой тоской.

Нет, я не должна верить ему, не должна его жалеть!

– Взгляни, моя Джанет, – бросил он через плечо, – как горит Каэдмор, как огонь подбирается к складам наших синих друзей… Скоро он доберется до них, и салют поистине праздничный ознаменует смену власти. Так если я могу уберечь хотя бы пару жизней, разве не стоит этого сделать?

Далекие алые отблески взмывали к небу, и призрачный жар дохнул мне в лицо… Нет, это кровь прилила к щекам! Слишком далеко полыхал огонь, чтоб меня опалить. Хоть я и видела, что до складов пламени еще далеко, но сердце колотилось все громче и громче, словно считаные мгновения отделяли от яростной и жестокой смерти тысячи горожан, которых мы так легко подтолкнули к вооруженному бунту.

Но все мы знаем, как быстры могут быть осенние пожары.

– Жаль, ты не видела их города. – Рэндалл продолжил говорить, тихо, словно сам с собою, хоть и обращался ко мне. Словно не в первый раз уже так беседует со мною – не ожидая ответа, не видя глаз, не чувствуя присутствия. – Они огромны и величественны, они торжество Сандерана, торжество человека. Камень, выстлавший дороги, самоходные повозки, огромные многоцветные окна, слова, способные за миг преодолеть огромные расстояния. Блеск, порядок и чистота. Я хотел Альбрии того же. Разве дурного я хотел? Чтобы она стала сильной, чтобы она шагала дальше, чтобы наши люди не ждали милости от природы, но всегда были сыты. Я хотел лучшего. И вот к чему это привело. Верно, и ты хотела лучшего, когда выбрала отдать корону мне?

Медленно, шаг за шагом, я приближалась к нему, пока он говорил, как во сне, и то отпихивала носком сапога железные кольца с пути, то накрывала ладонью мелкие неровные куски на столе, плотью впитывая стылый их холод, хоть так уберегая от них Гвинлледа.

И он тенью следовал за мной.

Ближе, ближе…

Рэндалл обернулся, чуть удивленно приподнял брови.

– Признаться, – прохладно улыбнулся он Гвинлледу над моей головой, – я завидую тому, как она все еще тебе верна. Меня же покинули все. Ингимар, поглоти его море, бросился спасать свой драгоценный корабль – вот и вся цена его дружбы. Впрочем, ему хватило честности признать, что дела до меня ему нет, раз королем я оказался плохим. Как нет ему дела и до того, кто меня сменит, – он верит, что договорится с любым. Или уничтожит любого. Хотел бы я видеть, как вы вцепитесь друг другу в глотку и кто выйдет из грызни победителем. – Он коротко и хрипло расхохотался, но тут же замолк. – Я ставлю на тебя, племянник. Не подведи.

И добавил после недолгого молчания, и искреннее горе коснулось его лица:

– Но больше меня печалит, что даже Элизабет оставила меня.

– Она мертва, Рэндалл. – Голос взвился и сорвался тут же, и снова глаза обожгли слезы, и зуд вспыхнул в ладонях. – Это я убила ее.

Он не поверил. Смотрел на меня долго пустыми глазами и не желал верить.

– Про него, – Рэндалл с усмешкой кивнул на Гвинлледа, – ты говорила так же.

Я покачала головой, и огни расплылись перед глазами, и тесно стало в груди, не вздохнуть. Я прошептала, почти беззвучно:

– Так было надо.

– Вот, значит, как. – Лицо Рэндалла осталось безучастным, лишь глаза потемнели. – Значит, когда мы встретимся, она будет весьма мною недовольна.

От Гвинлледа веяло прохладой, морозным запахом снега и тонким еловым ароматом, и странным образом это успокаивало, не позволяло разрыдаться на груди у единственного, кто горевал по Элизабет вместе со мной.

Рэндалл отвел глаза, потянулся к кубку с вином – алым, почти черным при свете свечей, – но отдернул пальцы. Взгляд его скользил с кубка на меня и обратно, словно раздумывал он, не стоит ли для начала предложить его мне.

– Неужели только для того, чтоб проще устроить мятеж?

Голос его был спокоен, но я слышала в нем далекие отголоски грома, напряжение и боль, которую Рэндалл прятал и сам от себя.

– Нет! – Не знаю, почему я бросилась оправдываться, словно его приговор еще мог для меня что-то значить, но слова рвались с губ, и я не могла их удержать. Может, потому что пыталась оправдаться перед собой. – Только через ее смерть можно было бы вернуть Гвинлледа. И только он еще может уберечь Альбрию.

Рэндалл подхватил кубок, глядя на блики на кровавой глади вина.

– Значит, ты все еще веришь в сказки, моя Джанет?

– Сказки, – я улыбнулась горько и беспомощно, – происходят независимо от того, веришь в них или нет.

Небрежно отставив кубок, Рэндалл шагнул к Гвинлледу, спокойно глядя ему в глаза, от которых веяло ужасом йольской ночи.

– Надеюсь, мальчик, ты и впрямь сможешь сотворить сказку, в которую верит Джанет. – Он стянул золотой венец с головы, и в мутном свете свечей тот блеснул особенно ярко. Гвинллед следил за ним настороженно, все еще подозревая ловушку. – На колени, фейри! Дай хоть на мгновение представить себя победителем.

Ни злорадства, ни торжества не было в его глазах, только бесконечная, пепельная усталость, когда уже нечего ценить и нечего беречь. Гвинллед, может, увидел большее, раз шагнул навстречу, опустился на одно колено и склонил голову.

– Я, Рэндалл Аргейл, отрекаюсь от престола и короны моего отца и венчаю ею тебя, Гвинллед, сын Гленна, сына Мортимера из рода Аргейлов. Отныне Альбрия твоя. Правь ею мудро.

Золотой обруч тускло блеснул и лег на черные волосы, и в тот же миг Гвинллед содрогнулся всем телом и сдавленный стон вырвался сквозь стиснутые зубы. Я бросилась к нему, а в виски безумными птицами бились мысли: «Я не заметила – и корона из холодного железа? И мой Гвинллед теперь умирает – снова – на этот раз до конца? Но ведь Рэндалл успел провозгласить его королем?..»