Ладони мои были холоднее льда, когда я обняла Гвинлледа за плечи, коснулась его лица, заглядывая в глаза. Но нет, не смерть пришла к нему, а сила, старая, древняя сила, которой тесно было в человечьем теле, и светом она пробивалась изнутри.

– Все хорошо, недобрая королева, – прошептал он ласково, поднимаясь и увлекая меня за собой, и белая кожа его мерцала, как снежная равнина под полной луной. – Теперь все будет хорошо.

Он перевел взгляд на Рэндалла, и тот склонился, как полагается родичу кланяться королю.

– А теперь, Ваше величество, позвольте мне дать вам совет. Не повторяйте моих ошибок и не оставляйте свергнутого короля в живых.

Он взглянул на меня, и на мгновение нежность осветила его глаза.

– Но я не жалею об этом, моя Джанет.

Предчувствие близкой скорби стиснуло горло, и я прошептала:

– Неужели ты вовсе не боишься смерти?

Он картинно взмахнул рукой, откидывая с глаз темную прядь, и только тогда я заметила, что больше он не носит колец – ни золотых, ни железных.

Он и впрямь ждал нас.

– Сложно бояться гостьи, явление который ты подозреваешь день за днем. Она придет неминуемо; раз так, то я предпочту принять смерть от твоей руки.

Пальцы онемели. Нет, я не смогу, я не хочу, я не…

– Не проси меня об этом. Кровавые пятна и так не отмываются с моих рук. Я не хочу, чтобы и твоя смерть оставила на них след.

– Ты жестока. – Он отвернулся, и хоть осанка его была, как всегда, безупречна, я видела, как тяжело она ему дается, сколько сил сгорает, лишь чтобы удержать на лице спокойную, чуть ироничную маску. Гордец даже в смерти. – Впрочем, кто, как не ты, имеет на это право? Но ты не оставляешь мне выбора.

Он подхватил со стола кубок с вином, и несколько капель кровавыми пятнами упали на дерево.

– Позволь же мне выпить за нового короля Альбрии, Его величество Гвинлледа Первого! Славься, король!.. Нет-нет, тебе, моя Джанет, не предлагаю – еще рано.

Догадка впилась в сердце ледяной спицей, и я застыла. Эмоции требовали выбить кубок из его рук, но разум твердил замереть, замереть и позволить ему выпить яд. «Разве ты не позволишь ему уйти с честью?» – тихо шептал он, и я смотрела, смотрела, не отводя глаз, как вино кровью стекает по коже Рэндалла, как он бледнеет, застывает на полувздохе, как оседает на пол, в последнем усилии воли сомкнув губы в слабой улыбке, как гаснет его взгляд.

Это все, что я могла для него сделать.

Я опустилась на пол рядом с ним, опустила ему веки, и долго, долго не могла убрать ладонь с теплой еще щеки. В смерти лицо Рэндалла утратило тень неотступной муки, став спокойнее и моложе.

Словно и не было всех этих бед. Словно и не было всех этих лет.

– Спи спокойно, мой королевич, – тихо прошептала я и громче – вскинув глаза на Гвинлледа:

– Славься, Белый король!

И ливень хлестнул по окнам.

Эпилог

Эпилог

С вершины Часовой башни, как и прежде, ясно видно бухту и порт: облизанные волнами камни, подсыхающая пена на земле, разрушенные причалы. И ни следа сандеранских кораблей – около полуночи прилив захлестнул их и увлек в море, где течение отшвырнуло дальше от берега, туда, где встала непроглядной пеленой стена тумана.

При взгляде на нее хочется протереть глаза – ведь не может же вмиг исчезнуть линия горизонта?

Может.

Как и обещал, Гвинллед оградил Альбрию от всего мира, пока она слаба, пока мы не залечили ее раны.

От черных проплешин пожарищ все еще поднимается дым – огонь не успел добраться до складов с порохом и оружием, и самых страшных разрушений удалось избежать. Без смертей, конечно, не обошлось, и в сторону кладбища тянутся и тянутся молчаливые люди, отдают своих мертвецов Хозяйке и Охотнику, возносят молитвы – и боги им отвечают, впервые за много веков. И пусть Колесо года катится к Самайну, на могилах пробивается вереск.

Рэндалла похоронили в королевской усыпальнице, без церемоний и почестей, и каменная гробница, оставшаяся безымянной, приняла его тело. До конца времен ему лежать рядом с братом, которого он любил.

Сандеранцев хоронить никто не стал. За чертой города все еще чадит кострище с их телами, и вернувшаяся стража свозит туда все новых и новых мертвецов.

Выживших Гвинллед запретил казнить, и народ внял слову короля, умерил гнев. «Они нанесли нам страшные раны, – сказал Гвинллед им, – и они же научат нас, как их исцелить».

А до тех пор вода Эфендвил все так же черна, и лишь чары фейри не дают земляному маслу отравить и землю.

Боусвелл вернулся уже под утро, усталый, перемазанный гарью и кровью, хромающий, – но глаза его лучились восторгом победы. На плече он тащил раненого Чертополоха – дивный воин закрыл его от случайного выстрела и выжил не иначе как чудом. Фейри смеялся, отплевываясь блеклой кровью: «Я выживу, ведь мой король не позволял мне умереть!»

Король…

Сердце снова сжимается до боли, и против воли я оглядываюсь назад, в прошлое, на весь терновый, кровавый путь, что привел меня сюда. Теперь я знаю, кого ненавидеть и кого проклинать за все свои страхи, скорбь и отчаяние, – но не могу. Могу только надеяться, что сквозь настоящее дорога уводит к свету.

Иначе зачем все это было?

Я наконец расплела косы, и ветер треплет волосы, мешая седые пряди с черными.

Его приближение я чувствую, как натянутая струна ощущает прикосновение нежных пальцев, но все же не отвожу взгляда от тумана на горизонте.

– Пришли вести от Деррена, недобрая моя королева. – Голос его мягок, как шелк, и ладонь, сжимающая озябшие мои пальцы, тепла. – Он выжил – как и бóльшая часть его воинов, хоть и ему сейчас приходится хоронить павших.

Радость искрами вспыхивает в груди и теплом расходится по телу.

– Куда больше их было бы, если бы мы не успели.

– Куда больше их было бы, если бы не чары фейри.

– О, – слова едва ли не горчат на вкус, – теперь мой народ перед вами в долгу.

Гвинллед мягко касается моего подбородка, заглядывает в глаза, и от улыбки его медом исходит сердце. Каким же ты стал, мальчик мой…

– Нет, теперь мы один народ.

Он молчит, вглядываясь в мое лицо с трепетом и надеждой, и ветер затихает вокруг нас.

– Останься со мной, – просит он тихо, и где-то далеко ветер стонет в мольбе, вторя своему королю. – Останься королевой… королевой-регентом, королевой-соправительницей. Равной и полноправной, в золотом венце, а не серебряном.

– Зачем я тебе, дивный мой мальчик? Не лучше ли мне вовсе покинуть столицу, чтоб не напоминать о темных временах?

Он отворачивается и смотрит на город, раскинувшийся внизу, медленно, слишком медленно оживающий, вспоминающий, как это – жить и радоваться жизни. Ничего, они вспомнят. Теперь у них есть время – все время мира.

– Им еще учиться и учиться уживаться и не бояться друг друга. Примириться с тем, что Альбрия не принадлежит кому-то одному, но мы все принадлежим ей. Но рано ли, поздно ли, люди возмутятся, что фейри правит ими – и не важно даже, настолько добр я к ним буду.

Я слушаю его с гордостью и тревогой: быстро пришлось ему повзрослеть, быстрее, чем ему хотелось бы. Древняя память помогла ему – и не обозлила, не разожгла в крови жажду мести.

Хочу верить, что в этом есть и моя заслуга.

Он оборачивается, и белое осеннее солнце отражается в черных глазах.

– Будь со мной – королевой над людьми. Смертная королева при вечном короле… а потом… – Он сбивается, опускает взгляд, говорит медленно, с наигранным равнодушием, но я вижу – ему страшно, даже думать об этом «потом» страшно. – А потом найди преемницу. Или воспитай – как ты захочешь.

Я смотрю на него – на кожу, белую, как снег, на волосы, черные, как зимняя ночь, на губы, красные, как кровь.

– Хорошо. Вместе мы все исправим.

Радость вспыхивает в глазах его – и вслед за ней солнце выглядывает из-за пелены туч, раскрашивая серый город внизу.

– Ты больше не боишься? – И такие радость и надежда звенят в его голосе, что не сдержать мне улыбку.

Улыбаюсь ему в ответ – с теплом, с гордостью, с любовью. Касаюсь ладони, переплетаю с ним пальцы.

– Не боюсь.

С вершины Часовой башни ясно виден порт, и бухта, и море, и пелена тумана, скрывающая нас от всего мира, – но не от будущего.

Часы под нашими ногами молчат.

Мы создадим новые.

Сами.