– Привет.

– Можно?

Купава, не дожидаясь позволения, присела рядом на скамью и поставила на колени корзинку, укрытую тряпицей. Илар чуть отодвинулся.

– Я тут подумала, что ты весь день смотришь на хлеб. – Купава сняла тряпицу с корзины и покосилась на Илара. – Принесла вот. Закоптили окорок, получилось вкусно. Мочёная морошка. И козья простокваша, свежая, только утром сквасила. Держи.

Илар несколько раз моргнул, с трудом понимая, чего она от него хочет. Молча принял из рук Купавы крынку с простоквашей и глотнул.

– Морошки прямо туда добавь. Мне так нравится. – Она подала другую крынку, сняв с горлышка кусочек мешковины, перевязанный бечевой.

– Мавна любила так делать, когда ей было… лет шесть, – пробормотал Илар.

Весь разговор казался ему бессмысленным и глупым, но тоже неплохо отвлекал от других мыслей. Только вот Мавна сама собой вспомнилась, но без грусти, наоборот, от этого воспоминания стало теплее в груди.

– А я до сих пор люблю. – Щёки Купавы чуть порозовели, и Илар задержал на ней взгляд дольше, чем следовало. – Ну как?

– Вкусно. Спасибо.

Купава заулыбалась и разгладила складки платья на коленях.

– Ну вот. А то я сижу и думаю: хлеб, конечно, здорово пахнет, и от тебя тоже пахнет хлебом, но ведь если весь день его нюхать, то…

– Зачем ты пришла?

Купава резко замолчала и повернула лицо к Илару. Сзади неё цвёл белый шиповник, и казалось, будто крупные звёзды пытаются вплестись в её чёрные волосы. Илар допил простоквашу одним долгим глотком и вернул Купаве крынку.

– Тоскливо мне, – неохотно призналась Купава. – Девки то на речку, то за травами зовут, а мне их глупые лица и пустые разговоры опостылели. С Мавной всё лучше было. С ней о чём угодно поговорить можно, а не только песни петь.

– Думаешь, со мной веселее?

Купава не смутилась, ответила прямо:

– Не веселее. Но лучше. – Она опустила глаза, глядя Илару на грудь. – Как ожоги? Прошли?

– Прошли. Но показывать не стану, тебе придётся поверить мне на слово.

Деловито кивнув, Купава снова указала на корзинку:

– Окорок с собой заберёшь. Хоть будет что на хлеб положить.

Илар провёл ладонью по лицу, протёр глаза, чувствуя, как на пальцах поскрипывает мука, осевшая на ресницах. Ему было лестно, что Купава пришла его проведать, но он не знал, о чём с ней говорить. Наверняка не просто так гостинцев собрала, задумала что-то – кто же их, девок, разберёт? Вечно недомолвки да хитрые слова, а правду не скажут.

– Купава, – вздохнул Илар, отряхивая ладони, – я ведь не одним хлебом питаюсь. Более того, за день столько его повидаю, что к вечеру и вовсе от этого запаха тошно становится. Мы не голодаем, спасибо за заботу. Но мне было бы лучше, если бы ты сразу сказала, зачем пришла.

– Ах, значит, ты так? – Илар боялся, что Купава обидится, но она усмехнулась, сверкнув белыми, как жемчуг, зубами, и хитро сощурилась. – Ты молодец, что честный. Знаешь ведь, как тебя за глаза называют?

Илар хмыкнул:

– Как не знать. Бешеным называют.

– То-то. А теперь с чародеями по домам ходишь. – Купава вдруг переменилась, стала серьёзной. Протянула к Илару руку, но передумала и убрала. – Я слышала на речке, девки тебя бояться стали. Говорят, ты теперь тоже чародеем станешь, а когда они уедут, продолжишь обирать дворы и отправлять добро в города, чародейским главам.

– Вздор, – процедил Илар сквозь сжатые зубы. – Не слушай их, поняла? Никого я обирать не стану.

– Ну а насчёт чародейства? Про него ты не сказал.

– Купава… – Илар снова потёр руки: на предплечьях ещё оставалось присохшее тесто, но оно цеплялось за волоски и отдирать его было неприятно. Придётся размочить. – Я согласился с ними ходить, чтобы нашим людям стало проще. Проще, когда видишь среди чужаков знакомое лицо. И я подумал, что смогу усмирить, разнять, если придётся.

– И неужели тебя не манит их сила? Сам посуди, с виду простые люди, как мы с тобой, а внутри у них, говорят, огоньки пылают…

– Так уж и пылают. Может, прикидываются просто.

Илар сам понял, как жалко прозвучала эта отговорка. Все ведь видели огненные стяги, которые до сих пор трепетали у церкви. Такие не зажжёшь простым огнём. Но в остальном… Илар ещё не обсуждал это с парнями-дозорными, но сам думал: если чародеи защищают от упырей с помощью обычного оружия, то действительно ли деревенские не справились бы сами? У них тоже есть луки, ножи и зоркие глаза. А ещё горячие сердца и негасимая жажда отгонять упырей от родных домов. И отдавать ничего бы не пришлось.

Нет, его привлекало другое. Искра, о которой говорил Боярышник, несомненно, важна – иначе откуда их огни? И мысль о том, что, умей он управляться с искрой, разжигать и направлять её, смог бы помочь Мавне, не выходила из головы.

– Ну уж нет. – Купава уверенно вскинула подбородок. – Ты думаешь, все кругом глупцы? Чародеи много лет защищают все веси и города. Если бы от них не было толку, люди перестали бы пускать их за ворота.

– Я не думаю, что люди глупцы. Но чародеи всё равно могут быть хитрее. Убеди себя в своей незаменимости, и рано или поздно все тебе поверят. Я буду рад ошибиться. Но, Купава, – Илар повернулся к ней всем телом, не вставая со скамьи, – я хожу по дворам не ради наживы и не чтобы стать одним из них. Если чародеи преувеличивают свою необходимость и лишь подпитывают слухи о своей силе, я это выясню. Но если они правда знают и умеют что-то неподвластное нам, я буду рад использовать эти знания, чтобы помочь Мавне. Думаю, ты меня поймёшь.

Купава смотрела на него, недоверчиво сощурив глаза – густо-синие, в обрамлении пушистых ресниц. Только сейчас Илар заметил, что на бледных щеках у неё есть несколько почти прозрачных веснушек.

– Ты хочешь разжечь искру, это они тебя надоумили? Илар, если бы всё было так просто, кто стал бы прибегать к помощи чародеев?

– Я не знаю, просто это или нет. Быть может, важность чародеев и правда преувеличена. А может, и нет. И у меня нет никакого другого способа узнать, кроме как испытать всё самому.

– Илар. – Купава несколько раз вздохнула, собираясь с мыслями. Илар понимал, что снова смотрит на неё слишком долго, дольше, чем требовали приличия, и отвёл взгляд. – Ты никогда не думал, что чары – это не только то пламя, что приносят с собой отряды? У нежити нет искры, потому что они давно мертвы. Но они умеют… многое. Не такое, как чародеи, но я и не знакома близко ни с одним видом колдовства. Просто… может быть, ты смотришь не в ту сторону?

Купава проговорила это быстро, даже слегка запыхалась, может, отчего-то разволновалась. Похлопав себя по порозовевшим щекам, она вскочила, ещё раз указала Илару на корзинку с окороком и, убегая, бросила:

– Крынки и корзину потом занесёшь. Я пойду, засиделась тут.

Подобрав подол, чтобы не забрызгать дорожной грязью, она кинулась по улице, распугав стайку кур. Илар сложил крынки в корзину: одна была пустая, а во второй ещё перекатывалась тягучая мочёная морошка, солнечная и ароматная, как мёд.

– Парень!

Подняв голову, Илар увидел Боярышника и Лыко – тот едва ли не шею сворачивал, глядя вслед Купаве.

– На рассвете я уезжаю, – предупредил Боярышник. – Вечером в твою избу идём. Будь на месте.

Илар молча кивнул, стиснув челюсти. Он не мог понять, что ему нравится меньше: новость о скором обходе или то, как Лыко смотрел на Купаву.

Глава 14 Два сердца

Глава 14

Два сердца

Перед вечерним обходом Илар заглянул в хмельную избу, прихватив с собой несколько сладких хлебов с сушёными ягодами, предварительно завернув их в мягкие белые полотенца. Такая оплата всегда принималась едва ли не охотнее монет, и можно было выменять не одну порцию медовухи, а то чего крепче.

В медовуху ему всё-таки подлили браги, даже просить не пришлось, и после первой кружки в голове расползся такой же туман, какой опускался на болота. Даже за стенами хмельной избы и за разговорами было слышно, что сегодня за околицей поднимается вой.

Скребутся, твари, да внутрь попасть не могут.

Выпив столько, чтобы ноги ещё держали, но совесть унялась, Илар двинулся в сторону дома, не обращая внимания на оклики знакомых.

Отец ещё днём уехал в город за мукой. Предлагал и Илару, но тот отказался – пускай отец ищет других помощников, а оставлять дом и больную мать наедине с чародеями никак нельзя.

Матери, к слову, лучше не становилось. Илар уже приучал себя к мысли, что скоро они с отцом останутся вдвоём – хмурая, молчаливая, неправильная семья, которой год назад сломали хребет, а теперь окончательно растащили по кускам.

Соболь, Сип и Лыко стояли у забора, а Боярышник уже дожидался около входа. Илар мрачно открыл им дверь, сам первый вошёл внутрь, показывая, как лучше пройти между мешками с мукой, которые занесли в сени, спасая от сырости.

Дверь в пекарскую он запер на замок, чтобы не было соблазна заглянуть и туда. Вряд ли чародеям понадобились бы закупленные на торгу продукты – всё же скорее забирали то, что производили тут же, в деревнях, но было бы худо остаться без орехов, сушёных ягод и дорогого изюма. Отцу уже не скажешь, чего докупить, а это означало бы, что до следующей поездки на торг пришлось бы печь только самые простые безыскусные хлеба, а с них и выручка крохотная.

Лыко тут же приметил сундук у входа в комнату и поднял крышку. Илар потёр горячий лоб, растрёпывая волосы. Злость уже начала вскипать где-то под ключицами, даже хмель не затмевал её, но надо бы как-то смириться. Раз так положено, значит, положено. Он не станет затевать драку в родном доме, да ещё и при больной матери.