Мне было, в общем-то, всё равно, в какую сторону идти по лестнице: вверх или вниз, поскольку я слишком мало знал о структуре Ловца. Но наверху было как-то посветлее, поэтому я направился туда. На лестничной площадке сверху была только одна настоящая дверь и три нарисованные на стене. Дальше подняться тоже было нельзя, хотя какой-то шутник и нарисовал следующий лестничный пролёт в реалистичной манере. Я тщательно ощупал и простучал рисунки, надеясь найти тайники или скрытые замки, и только потом подошёл к двери.

Примерно на уровне моего живота к ней был пришпилен лист бумаги, которого, я уверен, минуту назад ещё не было. Да и сама она неуловимо изменилась: теперь это была дверь в мою комнату. Рисунок на листе – тоже мой, он висел у нас уже лет пятнадцать: дурацкая детсадовская рыбка из отпечатка ладони. Причём рисунок всегда находился с внутренней стороны, то есть я смотрел на дверь, запертую на щеколду, как бы из своей комнаты.

– Вытащил из моих воспоминаний? Хитро. Но не думаю, что рисунок сойдёт за название, – сказал я Ловцу. – Хорошая попытка, но я туда не пойду.

Когда я развернулся, пересёк лестничную клетку и уже ступил на верхнюю ступень лестницы, меня вдруг окликнули:

– Палочник!

Несмотря на шёпот и необычную, тревожную интонацию, я узнал мамин голос.

– Мама?

Это, конечно же, иллюзия, откуда маме взяться в петлях.

– Ты что там делаешь?

– Пожалуйста, не выходи из комнаты, пока я не скажу. И защёлку ни в коем случае не отпирай!

– Я не в комнате, а на лестнице, – резонно возразил я, – и вообще мы в петлях Ловца. Если не объяснишь убедительно, как и зачем пришла в «Паучий подвал», я буду считать, что ты симулякр.

– Не сейчас. – Она ещё больше понизила голос.

– Что не сейчас?

Несмотря на заявление про симулякр, я прокручивал в голове варианты: она решила выяснить, где я пропадаю вечерами напролёт, и незаметно последовала за мной до «ПП», а потом заблудилась в петлях? Ловец имеет связь с реальными местами не только через бар и передо мной сейчас портал к нам домой? Будь она заманивающим симулякром, то, очевидно, пригласила бы войти под каким-нибудь убедительным предлогом, а не предостерегала.

– Мы потом обязательно поиграем. Завтра. А пока не выходи, Палочник, слышишь? Пообещай, что не отопрёшь дверь, что бы ни услышал!

– Что, например?..

«Это не она! – кричал голос разума. – Мама никогда не называла меня Палочником. Док пару раз употребил при ней это прозвище, но она назвала это ребячеством и устроила очередную лекцию об инфантильности и взрослении».

– Всё, тихо, он вернулся, – теперь в её голосе звучал неподдельный страх.

– Кто?

– Он явно опять выпил. И, похоже, очень зол…

– Да кто?!

Хотя и так прекрасно знал ответ. Из-за двери донёсся тяжёлый неуклюжий топот. Словно близорукий носорог зашёл в посудную лавку и соображает, что бы разнести.

– Не выходи, что бы ни…

Её голос прервался звонким шлепком и перешёл в жалобный крик.

– Мам?!

– Что вы там зудите?! Опять сына против меня настраиваешь?! – взревел он.

– Ты устал… Давай просто ляжем спать…

Снова удар. Глухой звук падения тела и стон.

– Поскули, поскули мне тут, шаболда!

– Не трогай её! – закричал я.

Руки непроизвольно потянулись к защёлке. Она оказалась выше и больше, чем я помнил. И рисунок теперь висел на уровне лица. Будто сама дверь выросла, стала высотой почти в два моих роста. Нарисованная рыбка-клоун больше не казалась забавной: её основа – кроваво-красный отпечаток ладони – превратилась в злое знамение.

– Сейчас бы мерзкий алкаш меня жизни учил. – Мамин голос был тих, но полон злости.

– Вот и поучу! Давно тебя не воспитывали! А потом и засранцу, которого ты вечно подзуживаешь, объясню, что такое уважение!

Почти каждое слово сопровождалось ударом. Ну почему щеколда такая тугая?! Сдвинув её почти до конца, я опомнился. Он умер года полтора назад, словив инсульт и разбив голову об лестницу, по пути в свою съёмную конуру. Что бы ни было там, за дверью, это не мой отец.

Но что, если оно убьёт настоящую…

У меня внутри всё оборвалось от высокого, отчаянного, надрывного крика боли. Что-то тяжело и мягко шмякнулось об дверь, как подгнившая свиная туша. Бросив взгляд вниз, я увидел кровавое пятно, лужу, целое озеро, которое стремительно растекалось из-под двери и уже омыло подошвы моих ботинок. Я быстро попятился назад, к лестнице, но внезапно раздавшийся грохот как будто вбил меня в землю. Били по двери.

Голосов больше не доносилось, только тяжёлое дыхание. И тут снова удар и треск дерева. Рисунок упал в лужу, кровавая ладонь быстро растворилась в алых пятнах. На месте рисунка появилась трещина. И тут я наконец опомнился и побежал вниз по лестнице, обгоняя чудовищный водопад, ползущий по ступенькам. В человеке просто не может быть столько крови! Её словно собрали от множества людей, пострадавших от приступов слепой и бессмысленной ярости. Ярости тех, кого они считали самыми близкими, в ком искали защиты.

Кровь пахла ржавым металлом. Кровь пахла страхом, унижением и горькой обидой. Следующий удар разнёс дверь в щепки.

Я уже успел сбежать на этаж, где вчера была дверь со стонами, но проход, по которому я сюда пришёл, исчез. Можно было бы, конечно, вломиться во вчерашнюю дверь и попробовать затыкать лыжной палкой то, что там сидит, но у меня не было времени её открыть. Он был слишком близко. Одна из разлетевшихся во все стороны щепок просвистела прямо у моего уха. Топот раздавался всего в паре метров позади и сверху, а запах… Господи, от этой вони у меня мутилось в глазах. Непередаваемо гнусная смесь застарелого пота, ядрёного перегара, сигаретного дыма, дешёвого одеколона и мокрого пуховика. Главное, не оборачиваться.

Он всё же подал голос и больше не мог заткнуться, остановить свой поток, как прорванная канализационная труба. Голосов он имел много, причём встречались среди них и женские, и старческие, и даже детские. И одновременно это был всегда один голос. Также у него было два состояния: то, в котором он ещё пытался прикрыться маской морали, и то, что обнажало его истинную природу. Он менял их прямо на бегу.

– Давай просто поговорим ЗАТКНИ ПАСТЬ! Это не то, что ты подумал СДОХНИ СДОХНИ СДОХНИ МРАЗЬ! Я тебя и пальцем не трону ВЫПУЩУ КИШКИ СВЕРНУ ШЕЮ ВЫКОЛЮ ГЛАЗА ШКУРУ СДЕРУ! Как ты не понимаешь, это ради твоего же блага, я же тебя люБЬЮ УБЬЮ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ!

Я бежал что есть мочи, но с каждым этажом это становилось всё сложнее. Лестница больше не вела вниз правильной угловатой спиралью, она то изгибалась сломанным хребтом, то путалась сама с собой, заставляя бегать по кругу, то обрывалась на половине пролёта. Сами ступени стали шаткими, я чувствовал, как они шатаются под ногами. Иногда казалось, что они не падают только благодаря нитям Ловца, крепко оплетающим их и ещё больше замедляющим продвижение. Всё чаще ступеней вообще не хватало. Они торчали как попало на расстоянии метра-двух друг от друга, как кривые серые зубы гигантского мертвеца. Приходилось перепрыгивать через тёмные провалы, каждый раз молясь, чтобы следующая ступень выдержала мой вес.

– ТЫ, КАРГА СТАРАЯ, КОГДА ЖЕ ТЫ СДОХНЕШЬ? МУДОЗВОН, ДА Я НА ТЕБЯ ЛУЧШИЕ ГОДЫ ЖИЗНИ ПОТРАТИЛА! ВЫЙДЁШЬ ЕЩЁ В ЭТОЙ ЮБКЕ, ШЛЮХА МАЛОЛЕТНЯЯ?! ВЫЙДЕШЬ?! ДА РОДИТЕЛИ ТЕБЯ ВООБЩЕ НЕ ХОТЕЛИ! ЖАЛЬ, Я ТЕБЯ В ЛЮЛЬКЕ НЕ ПРИДУШИЛА! СТОЙ, ЗАСРАНЕЦ, СУЧКА, СТО-О-ОЙ! – ревел он всеми глотками, перебивая сам себя.

Я старался не слушать и сосредоточиться лишь на бегстве, на грёбаной неевклидовой лестнице. Она часто мне снится, и всем, кого я спрашивал, снилась хоть раз в жизни. И внизу либо ничего нет, либо нет ничего хорошего. Если мигающие грязно-жёлтые лампочки хоть как-то освещали её, то теперь висели в основном пустые плафоны или просто обрывки проводов. «Какая тварь опять выкрутила лампочки?» – всплыла в памяти старая привычная фраза.

– Кто выкрутил лампочки-и-и?! – подвывая, подхватила тварь. – Кто курил в туалете?! Кого выгнали с подработки?! Кто обуза семьи?! Кого не должно существовать?!

Ступени обрушивались под его ножищами. Иногда мне едва ли не на голову падали куски штукатурки. Больше этим путём не подняться, даже если допустить, что будет кому подниматься. Я уже ощущал его зловонное, гнилостно-кроваво-спиртовое дыхание.

– УВАЖЕНИЕ. ТРЕБУЕТ. СТРАХА. ВОСПИТАНИЕ. ТРЕБУЕТ. БОЛИ. ЛЮБОВЬ. ТРЕБУЕТ. СМЕР-Р-РТИ.

Перед последним длиннющим прыжком – от стены до стены – я споткнулся о верёвку из Ловца и не допрыгнул до следующей ступени. Протянутые руки схватили пустоту. Тщетно пытаясь уцепиться за бетонные выступы, за переплетения, рвущиеся под моим весом, я полетел во мрак.

Я ещё помнил, как порезал ладони о нити, как врезался во что-то не очень твёрдое и податливое, как трухлявые доски. Потом, должно быть, я ударился ещё раз и потерял сознание.

Первым инстинктивным желанием после пробуждения было отползти подальше и спрятаться. Но потом я понял, что нахожусь уже не на лестнице, а в полутёмной комнате округлой формы. Точно форму невозможно было определить из-за толстого слоя Ловца на стенах. На всякий случай я взглянул вверх. Возможно, там и было что-то вроде колодца, через который я сюда провалился, но теперь всё вновь заросло Ловцом, как многолетней гигантской паутиной. Только в самом центре можно было различить некоторое прореживание волокон.